Люси скривилась вновь и отбросила шаль, не желая прятать пышную грудь и плечи.

В комнату вошел Эдвард Хайд. При виде чувственно откинувшейся в постели женщины он невольно отступил на шаг назад. Нравы двора не переставали шокировать его. Он вспомнил о дочери и с радостью подумал, что принцесса Оранская увозит ее прочь. С кем только не приходится иметь дело, служа моему господину, размышлял он, и мысли его вернулись к тем дням, когда он направлялся во Францию, чтобы присоединиться к королю. Его корабль был захвачен корсарами, и он, ограбленный до последней нитки, оставался невольником, пока их в конце концов не освободили.

— О, это же мой лорд-канцлер! — сказала Люси.

Эдвард Хайд склонил голову.

— Вы впервые навещаете меня, — продолжала она.

— Я пришел по желанию короля.

— Я и не думала, что вы пришли по собственному желанию, — засмеялась Люси.

Канцлер нетерпеливо взглянул на Люси и быстро сказал:

— Вероятно, мы ненадолго останемся здесь, в Кельне.

— Ага! — сказала Люси.

— И, — продолжал Хайд, — мне поручено сделать вам предложение. Многие из нас живут здесь потому, что лишены возможности вернуться в Англию. К вам это не относится. Если вы того пожелаете, вы можете вернуться туда, обустроиться и никто не станет запрещать вам делать это.

— Неужели?

— Именно так. И это было бы самое мудрое решение с вашей стороны.

— Но на что я буду жить там?

— А на что вы живете здесь?

— Здесь у меня много друзей.

— Английских друзей. Англичане остаются друзьями, где бы они ни жили: дома или на чужбине. Король обязуется выплачивать вам пенсию в четыреста фунтов в год, при условии, что вы вернетесь в Англию.

— Это ради Джимми, — сказала она. — Он хочет, чтобы Джимми оказался в Англии; только из-за этого, руку даю на отсечение.

— Это само по себе было бы неплохим основанием для отъезда.

— Лондон, — сказала она. — Хотела бы знать, сильно ли он изменился.

— Почему бы не поехать и не убедиться в этом лично?

— Король…

— Он недолго будет оставаться в Кельне.

— Да, — уныло сказала Люси. — Уедет и заберет с собой самых галантных джентльменов.

— Поезжайте в Лондон, — сказал канцлер. — Там вы будете счастливее, и однажды, будем надеяться, все ваши здешние друзья присоединятся к вам. Что скажете? Четыреста фунтов в год и ручательство короля. Переезд вам устроят. Так что скажете, госпожа Барлоу?

— Я обдумаю ваше предложение. Он взял ее руку и нагнулся к ней.

— Прислуга проводит вас, — сказала она. Когда канцлер ушел, она подозвала Энн Хилл.

— Энн, — сказала она, — расскажи мне о Лондоне. Расскажи так, как ты это умеешь. Садись вот здесь на постели, поудобнее. Так, значит, тебе хочется поехать в Лондон, Энн? Тебе хочется домой?

Энн по-прежнему стояла, остолбеневшая. Она, казалось, ощущала кожей сырость воздуха, когда туман клубится над Темзой, слышала шум улиц, видела молочниц, бредущих по булыжной мостовой, различала остроконечные шпили ранним летним утром. И, наблюдая за ней, Люси почувствовала, как ее охватывает волнение.

— Это честь, которая не может оставить нас равнодушными, — сказала Генриетта-Мария дочери. — Король, королева и месье выехали навстречу Мэри в Сен-Дени.

— Эта честь оказывается Голландии, а не нам, мама, — возразила Генриетта.