— О, я-то умею утешать себя. У меня здесь свой двор, как ты видишь, и я слышала, что скоро меня пригласят вернуться ко двору, что я с радостью и сделаю.

— Я рада за вас, мадемуазель, — сказала Генриетта. — Я понимаю, как это несладко, ощущать на себе неудовольствие короля.

— Не короля, а его матери. Какие бриллианты у твоей сестры! Они дадут сто очков вперед всему, что я до сих пор видела. Да, Генриетта, мне нужно кое-что сказать вам. Вам не следует идти на ужин впереди меня, мне принадлежит первенство перед вами.

— Моя мать говорит иначе, и вы не можете не знать, как важно соблюдать очередность в процессии.

— В былые времена короли Шотландии уступали место королям Франции. Ваш брат, имей он корону, был бы королем шотландцев, не так ли?

— И англичан, мадемуазель.

— Моя дорогая Генриетта, вам действительно следует уступить мне право идти на ужин впереди вас.

— Мать никогда не позволила бы мне этого. Так же, как и королева Анна.

Мадемуазель недовольно скривилась.

— Какая ерунда, — сказала она. — Сколько шума из-за сущих пустяков. Королева придаст слишком большое значение этому вопросу. Ладно, посмотрим, чья возьмет. Заметьте, что я бы совсем иначе смотрела на этот вопрос, будь ваш брат фактическим королем.

— Для французского двора он остается королем.

— В последнее время я начала в этом сомневаться. Но хватит об этом. Веселитесь, Генриетта. Мое бедное дитя, вы, вероятно, околдованы этим празднеством. Вам ведь приходится бывать только на частных приемах в Лувре, так ведь?

Мадемуазель оставила Генриетту и вернулась к обязанностям хозяйки.

— Как вам нравится французский двор, мадам?

— Я влюблена во французский двор, — ответила Мэри.

— Он очень отличается от голландского, не правда ли?

— О, разумеется! Возможно, по этой причине я так страстно влюбилась в него.

— Вам не нравится голландский двор?

— Поделюсь с вами своей мечтой, мадемуазель: как только мой брат восстановит свой трон, я перееду жить к нему.

— Ага! И когда же это произойдет?

— Каждую ночь я молю Бога, чтобы это произошло как можно скорее, — сказала Мэри страстно.

— Вы полагаете, что уживетесь с Чарлзом?

— С Чарлзом сможет ужиться любая женщина. В повседневной жизни он очень добросердечный человек.

Генриетта-Мария уловила, что речь идет о сыне, и глаза ее азартно вспыхнули. Мадемуазель, даже находясь в опале, все еще оставалась богатейшей наследницей Европы, а бедняга Чарлз так нуждался в деньгах!

— Ах, — сказала она, — я слышу, вы говорите о бедном короле Англии? Так вы хотите узнать, как у него дела, мадемуазель?

— Ваше величество читает мои мысли, — с холодной усмешкой сказала мадемуазель.

— Он, бедный дурачок, не перестает любить вас, — сказала Генриетта-Мария.

— Но он же истинный мудрец, — сказала мадемуазель, — поскольку не мешает чувству, о котором вы сказали, затмить его интерес к остальным женщинам.

— Он просил меня передать, что сожалеет об обстоятельствах, которые помешали ему перед отъездом из Франции попрощаться с вами. Эх, мадемуазель, если бы вы были замужем, вы бы давно стали хозяйкой собственной судьбы.

— Но и тогда бы король не отказался ни от одной из своих привычек!

— Вы бы делали все, что пожелаете. Его сестра, кажется, только что говорила вам о его мягком, сердечном характере. С ним просто невозможно поссориться!

— Значит, вы, мадам, достигли невозможного!

— Это потому, что он переживает из-за нашей ссоры.