Она бросила быстрый взгляд на отца Лоренцо, а тот твердо взял меня за плечо и оттеснил в глубь исповедальни.

– Так-так, синьор, вы окончательно испортили мои попытки держать огонь отдельно от дров – я имею в виду Монтекки и Капулетти; в ваши дела я не лезу и знать о них ничего не хочу, но советую помнить, что синьорина к ним никакого отношения не имеет.

– Но…

Разумеется, она не для блуда пришла к этому толстому немолодому человеку. Меня вдруг обожгла мысль:

– Она же должна уже была принять постриг!

– Я… решила подождать, – проговорила Розалина у меня за спиной. – Притворилась больной. Но теперь уже больше откладывать нельзя. Меня отошлют в монастырь, где все мои грехи будут… искуплены.

Я вывернулся из рук монаха и посмотрел прямо на нее. Она теперь стояла выпрямившись во весь рост, опустив руки перед собой, и свет свечи ласкал ее лицо, словно любовник.

– На следующей неделе все будет решено. Брат Лоренцо обещал отвезти меня сегодня в монастырь, где не такой строгий устав и где я хотя бы иногда смогу читать и чему-то учиться. Тибальт хочет сломить мой дух, но я не позволю ему это сделать. Если я принадлежу Богу – я буду принадлежать Богу по собственной воле, а не по воле Тибальта.

– Сегодня… – меня как будто молнией ударило, хотя никаких объективных причин для таких чувств у меня не было. – Вы уезжаете сегодня.

– Да, молодой человек, и она сильно рисковала, чтобы воспользоваться этим шансом, а вы со своими семейными распрями чуть было все не испортили! – брат Лоренцо снова стал теснить меня внутрь исповедальни, но я уперся и не дал себя сдвинуть с места. Розалина тоже не двигалась.

– Он вас не простил, не так ли? – спросил я. – За то, что вы дали мне уйти?

Она не ответила, но ей и не надо было отвечать – я и так знал правду. Я, только я был причиной того, что брат решил заточить ее в самом строгом монастыре и лишить единственного, чем она дорожила, – ее книг. Он собирался отправить такое место, где женщина считается неразумным животным, созданным для бесконечного повторения ответов, данных задолго до нее, и умерщвления грешной плоти… Это убило бы Розалину – вот что я прочел в ее глазах. Все лучшее в ней должно было погибнуть.

И виной этому был я.

Опять.

– Ходят слухи, будто это вы донесли на Меркуцио и его друга, – сказал я и увидел, как она вздрогнула, как от боли. – Я знаю, что вы этого не делали. Это сделал кто-то, кто хотел подставить вашу семью, и совсем не ради истины.

Она едва слышно вздохнула и кивнула.

– Я слышала об убийстве этого мальчика, – сказала девушка. – Я бы никогда не стала доносить на них – даже если бы случайно узнала правду. Я верю, что Господь любит всех, и грешников и праведников, и что наказание – это только Его дело, отнюдь не мое. И мне очень неприятно, что я стала еще одной, невольной причиной глупой войны между нашими семьями.

Я не знал, что еще сказать ей. «Я думал о вас» – это правда, но сказать такое было бы недопустимо… Я был Монтекки и, в отличие от Ромео, знал, где проходит граница дозволенного. Поэтому я только произнес:

– Я рад, что с вами все хорошо, синьорина.

Она скользнула внимательным взглядом по моей окровавленной одежде и перевязанной ноге.

– А я рада, что собака вас не догнала, – она слегка улыбнулась. – Хотя этот укус может вас выдать завтра.

– Знаю.