Он повернулся ко мне спиной, а я невольно потянулся к мечу, но все-таки остановился – по одной причине: я всегда знал, что Меркуцио ради красного словца не пожалеет и отца. И даже своих друзей.

– Это говорит демон внутри тебя, – сказал я. – И имя этого демона – горе. Но если ты ужалишь меня еще раз – я ужалю тебя в ответ. Поверь мне.

Он поднял руки, сдаваясь.

– Меня вообще это не волнует, – заявил он. – Иди ты, если хочешь. Но если ты не пойдешь, я сам разыщу эту Розалину и всем предъявлю доказательства ее бесчестия – еще до того, как начнут звонить колокола.

И что нам оставалось делать? У нас с Ромео теперь были свои собственные причины для того, чтобы подойти вместе с Меркуцио к мажордому Капулетти, который проверял имена по списку, прежде чем пропустить гостей внутрь. Меркуцио назвал свое родовое имя и, кивнув в сторону нас, заявил, что мы его деревенские родственники. Мажордом недовольно нахмурился, но вынужден был пропустить нас: Меркуцио состоял в родстве, пусть и дальнем, и с герцогом, и с графом Парисом, и никто не хотел, чтобы его обвинили в неуважении к родственникам будущего жениха.

В зале с низким потолком, освещенном факелами, по стенам стояли столы, которые ломились от яств и напитков. Я еще не бывал здесь – во время визитов в дом врага мне не приходилось посещать этот зал, и взгляд мой невольно задержался на огромном шелковом штандарте, колыхавшемся на стене. На штандарте были вышиты герб семьи и девиз: «Мы платим за все!» Это была довольно многозначительная фраза, в ней содержался намек на то, что они платят не только денежные долги, но и не оставляют неотплаченными обиды и оскорбления. Я стал напряженно размышлять, как можно было бы использовать этот впечатляющий флаг против его обладателей: можно было бы украсть его и надеть на осла – о да, осел, везущий пьяницу, одетого в цвета Капулетти, по главной площади… Эта картинка заставила меня улыбнуться, и я запомнил ее, чтобы потом к ней еще вернуться. Такая издевка должна была бы их вывести из себя, особенно Тибальта.

Но улыбка сползла с моих губ сразу же, как только в центре толпы незнакомцев и людей в масках я увидел девушку с гордо выпрямленной спиной, высоко поднятым подбородком и полной достоинства осанкой. Она была слишком высокой и выделялась из общей массы, а маска ее была простой, белой, украшенной только мелкими алыми самоцветами. «Но она и не нуждается в оправе», – подумал я. Платье на ней тоже было очень простое и скромное – его могла бы надеть даже вдова, а для девушки, которая собиралась в монастырь, оно и вовсе подходило как нельзя более.

И все же, несмотря на все ее старания, даже этот наряд не мог сделать из нее простушку.

Розалина стояла у колонны в углу комнаты, вежливо улыбаясь и отвергая все приглашения на танец. В руках она держала маленький бокал с вином, но вряд ли пригубила его.

Я не был первым, кто ее заметил.

Первым ее заметил Меркуцио.

Он без промедления бросился к ней, склонился в почтительном поклоне, поцеловал ей руку со всей возможной учтивостью и аристократизмом – и уже не выпускал ее руки из своей. Он придвинулся к ней ближе, и я видел, как губы его шевелятся под маской. И еще я видел, как Розалина отступила в сторону за колонну – что бы он ни говорил ей, ее это явно испугало.

Ромео вздохнул, стоя подле меня.

– Наверно, не надо было мне приходить, – сказал он. – Твои легкие туфли готовы пуститься в пляс хоть сейчас, а моя душа придавлена к земле печалью, и я не могу двинуться с места.