Я вдруг понял с некоторым удивлением, что он смотрит прямо на Розалину, на девушку, которую боготворит так неистово, – и не узнает ее. Не видит в толпе, на которую взирает со вселенской печалью во взгляде.

Меркуцио по-прежнему не выпускал руки Розалины, и я видел, как побелели костяшки ее пальцев, когда она пыталась высвободиться. Его губы шевелились прямо около ее уха, но в конце концов она все-таки выдернула руку и стремительно пошла прочь, сквозь толпу и тысячи развевающихся в танце юбок.

Я почувствовал, как кровь приливает у меня к лицу под маской и кулаки сжимаются сами собой. Но я заставил себя остаться на месте, а Меркуцио вернулся к нам и уставился на толпу с тем нехорошим блеском в глазах, который мне так не нравился.

– Пойдем, нежный Ромео, ты должен потанцевать, – сказал он и чуть подтолкнул моего кузена. – Ты же влюблен, так одолжи крылья у Купидона и взлети на них выше всяких условностей.

Он снова толкнул Ромео. Ромео толкнул его в ответ.

– Я ранен его стрелой так тяжко, что крылья не несут, – сказал он. И еще что-то он говорил, но я уже не слышал, потому что увидел пробирающуюся сквозь толпу Розалину. Она шла по направлению к нам, но смотрела не на меня, а на Меркуцио. Под маской я не мог определить выражение ее лица, но мне показалось, что она встревожена.

Ромео и Меркуцио продолжали спорить у меня за спиной – вернее, Ромео настаивал на том, что влюблен без памяти, а Меркуцио насмехался над ним и дразнил его двусмысленными остротами. Я отошел от них и медленно пошел по залу, так чтобы не привлекать к себе их внимания, и влился в толпу танцующих в центре зала. Пожилые мужчины и женщины сидели и смотрели на веселящихся, я кивнул им и пригласил на танец какую-то пробегавшую мимо девушку в маске оленя, мы сделали несколько па, а потом я передал ее мужчине в богатом наряде цветов Капулетти и в кроваво-красной, с золотом маске. Тибальт. Я узнал его по высокомерно поджатым губам и отвернулся в надежде, что он меня, в свою очередь, не узнал. Было похоже, что не узнал, и танец продолжился, шаги и хлопки, повороты и руки, вскинутые вверх, когда музыканты отбивают очередной такт…

…и тут вдруг моя рука оказалась в руке Розалины, и мы медленно закружились, как опавшие листья в осенний день на ленивом ветру, наши глаза встретились и не могли оторваться друг от друга. Губы ее приоткрылись, но она ничего не говорила. И я молчал. Когда пришла пора смены партнеров, я потянул ее в сторону – и она пошла со мной с большой охотой.

– Вам нельзя здесь быть, – зашептала она низким, встревоженным голосом, и ее глаза под маской строго смотрели на меня. – Если мой брат вас заметит…

– Никому не позволяйте уводить вас из толпы, – перебил я ее. – Обещайте мне, что не позволите.

– Меркуцио уже пытался это сделать, – сказала она и посмотрела на меня с выражением, которое я расценил как досаду. – Я не так глупа, чтобы дать причинить себе вред. Что там насчет меня задумано?

– Ничего хорошего, – ответил я. – Капулетти хотят получить компенсацию за сегодняшние свои потери, а Монтекки пытаются ударить первыми… но почему же вы здесь?!

Пожалуй, это прозвучало более пылко, чем я хотел бы, и чересчур сердито.

– Это не моя вина, – сказал она. – Я спряталась в монастыре, но Тибальт явился и забрал меня. Аббатиса не хотела меня выдавать, но он угрожал ей жестокой расправой в случае сопротивления – и я согласилась вернуться. Они скоро отправят меня в другой монастырь, который выберут сами.