Что было еще хуже – Тибальт тоже это видел. Я стоял достаточно близко к нему, чтобы слышать, как он бормочет синьору Капулетти:

– Дядюшка, это Монтекки, наш враг, он явился сюда, чтобы оскорбить нас!

Капулетти не был дураком – он оценил взглядом моего кузена и произнес:

– Юный Ромео, не так ли?

– Да, это он, это презренный Ромео, – сплюнул Тибальт и уже выбросил было вперед руку с мечом. Я тоже нащупал рукоятку своего меча – конечно, вступать в сражение здесь было бы глупо и бессмысленно, но не мог же я позволить Капулетти запросто убить моего кузена, не попытавшись защитить его.

Но мне не пришлось в этот раз отведать меча Тибальта, потому что его дядя резко остановил его, схватив за руку.

– Нет! – сказал он. – В Вероне его считают добродетельным и хорошо воспитанным юношей, и я не хочу, чтобы весь город судачил, что здесь ему был оказан плохой прием.

Слова его были сладкими, как мед, но тон, которым он говорил, был кислым, как уксус. Конечно, он думал о политике и о том, что в зале присутствует сам герцог.

– Будь благоразумен и просто не обращай на него внимания.

Тибальт издал глухой протестующий рык и хотел было высвободиться, но его дядя не разжимал своей хватки:

– Это мой дом и мой приказ. Так что давай-ка полюбезнее, и нацепи на физиономию выражение радости, а то испортишь праздник.

– Оно неуместно, когда под видом гостей приходят враги. Я не смогу этого вынести! – воскликнул Тибальт.

– Ты должен это вынести! – Капулетти с силой вывернул руку племяннику. – Я сказал – должен. Кто здесь хозяин – я или ты?

– Вы, – процедил Тибальт сквозь зубы, хотя даже под маской было видно, как вспыхнуло от злости его лицо. – Но это позор.

– Позор, если мне придется силой тебя успокаивать, – возразил его дядюшка, и в голосе его звучала неприкрытая угроза. – Иди же и веселись.

Это был приказ, и Тибальт выполнил его, хотя и продолжал бросать убийственные взгляды в сторону Ромео, а я понимал, что в случае чего дело не ограничится лишением старшего сына Капулетти ужина. Тибальт врезался в толпу и также пошел прочь, раздвигая ее, – но делал он это с куда меньшим изяществом, чем его сестра.

А я, к своему вящему ужасу, обнаружил, что Ромео уже прижимает Джульетту Капулетти в уголке к колонне, и руки их сплетены в любовной истоме, и губы их встречаются, сначала робко и нерешительно, а потом со все большей страстью. Да, эта девочка Капулетти, невеста, сегодня могла бы лишиться чести, без сомнения, но я не хотел бы, чтобы это произошло здесь и при помощи моего любвеобильного кузена.

С огромным облегчением я увидел, что толстая старая кормилица Капулетти уже ковыляет к ним, чтобы испортить им удовольствие и отослать Джульетту к матери, и останавливается на мгновенье, чтобы ответить на вопрос моего возбужденного кузена, прежде чем отмахнуться от него, как от надоевшей мухи.

Я бросился к нему и не мог не заметить, как он бледен и какие потрясенные у него глаза.

– Она Капулетти, – сказал он, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. – Моя жизнь в руках моего врага.

– Нам надо уходить, – произнес я и повел его за локоть к выходу. – Шутки закончились.

Если, конечно, шутки вообще были.

Я нашел глазами Меркуцио – он выходил из алькова. Увидев нас, он направился в нашу сторону, отвешивая направо и налево насмешливые поклоны Капулетти.

Сам синьор Капулетти вдруг вырос перед нами и преградил нам путь. В его тяжелом взгляде была ненависть, но тон, которым он к нам обратился, буквально сочился медом или сладким ядом:

– Господа, зачем же вы собрались уходить так рано? Вы разве не хотите отведать нашего праздничного угощения?

– Мы уже сыты, дорогой синьор Капулетти, – ответил Меркуцио и изобразил свой самый глубокий, самый насмешливый поклон.