Проводил ее в дамскую комнату, сам у стойки заказал кофе и бутерброды. Подумал и добавил рюмку коньяку. Уселся на стуле так, чтобы видеть вход в туалет.

Анита пробыла там минут десять. Вышла по-прежнему смурная, но немного посвежевшая. Никита поднялся, чтобы она его увидела. У принцессы была другая походка, не такая, как прежде. Она словно боялась споткнуться, словно передвигалась по гололеду. Никита усадил ее за пластиковый столик, перенес туда еду.

— Выпей рюмочку, Ань. Не повредит.

— А ты?

— Я за рулем. Скоро граница. Нельзя.

— А что это?

— Коньяк, Ань. Дорогущий.

— Хочешь, чтобы я выпила?

— Ага. И поешь.

Анита опрокинула коньяк как воду, взяла с тарелки бутерброд с семгой, начала жевать. Жевание тоже получалось у нее как-то заторможенно, при этом она смотрела в какую-то одну точку у него за спиной. Умытое лицо было двухцветным: одна сторона голубоватая от виска до скулы, другая бледная, с желтизной. Оба цвета ненатуральные, искусственные. Он сходил к стойке и принес стакан апельсинового сока. Тут угодил. Анита выпила сразу половину.

— У тебя ничего не болит? — спросил осторожно, ощущая непривычную тяжесть в подреберье, не связанную с физической нагрузкой.

— Я в порядке, не волнуйся.

— Тогда послушай, что скажу. Тебе надо собраться. На границе могут быть разные неожиданности. Нет, совсем необязательно, но могут быть. По паспорту ты теперь Милевская Катя. Катерина Самойловна. А меня зовут Паша Савелов. Понимаешь, о чем говорю?

— Я не сумасшедшая. Ты Паша, я Катя.

— Ну, пока и все. Ни о чем не хочешь спросить?

Искренне удивилась, опустила на тарелку надкушенный бутерброд (уже третий!).

— Я должна о чем-то спрашивать?

Наконец-то встретился с ее глазами и увидел, что там царит глубокая ночь, как в аду. Поспешил успокоить:

— Нет, не должна… Просто подумал… Вдруг тебе интересно… Куда едем и все такое.

— Мне должно быть интересно?

Никита не нашелся с ответом, смутился, поднес чашку с кофе к губам. В глубине ее глаз что-то блеснуло, вроде болотных светлячков. Попросила с униженной гримаской:

— Никита, пожалуйста, подскажи, если делаю что-то не так. Я не сумасшедшая, но не очень понимаю, что происходит. Наверное, заспалась. Это скоро пройдет. Только не сердись, пожалуйста.

— Анька, перестань! — вырвалось у него, похоже, чересчур резко, и принцесса вздрогнула…

Через час подъехали к ярко освещенному стеклянному терминалу, перед которым на шоссе вытянулась небольшая цепочка легковых машин, несколько туристических автобусов. Анита успела еще подремать, но теперь окончательно проснулась. Сидела рядом с Никитой на переднем сиденье все такая же серьезная и настороженная. Но что-то в ней изменилось, только неизвестно, в какую сторону. Во всяком случае, она перестала сонно растягивать слова. Морозная ночь, пронизанная электричеством, с блестками инея на стеклах, как на ресницах, со спящими мертвым сном обледеневшими деревьями, с хрусткими, невнятными звуками, уводила чувства в иной, нереальный мир, и, возможно, на Аниту, на ее больное воображение это особенно подействовало. Она ерзала на сиденье, перебарывала душевную дрожь. Никита ее приободрил:

— Не думай ни о чем плохом. Здесь все вокруг нормальные люди. Рутинный таможенный досмотр. Ничего не случится.

— Ты в это веришь?

— Я это знаю.

Он не врал. Интуиция дремала. Предчувствие опасности не морщило затылок, не заставляло напрягаться мышцы. Но тот страх, который угнездился в сердце принцессы, он, разумеется, чувствовал.

Еще через полчаса пересекли под светофором разделительную полосу и по знаку погранца запарковались в зоне досмотра, напротив стеклянной будочки, в которой с улицы были видны склоненные над конторками двое таможенников — мужчина и женщина.