Когда магазин погружается в сон, я открываю секретную комнату моего существа и заглядываю внутрь. И не удивляюсь тому, что там нахожу.

Я не дам ее, ожесточающую сердце асафетиду, моему Одинокому Американцу.

Мало ли что угодно специям.

Не дам — пока или никогда?

Не знаю ответа.

Но где-то глубоко внутри уже чувствую первые толчки — предвестия грядущего землетрясения.

Богатые индийцы спускаются с горних высот, сияющих ярче, чем звезды, — так ярко, что можно забыть, что это всего лишь электрический свет. Их автомобили, словно глянцевые яблочки, гладкие, словно лебеди на озерке, — притормаживают у моего магазина.

Когда машина останавливается, из нее выпрыгивает шофер в униформе, чтобы открыть и придержать дверцу с золотой ручкой, и нога в золотой сандалии опускается на землю. Мягкие, изогнутые, почти белые пальцы, подобные лепесткам розы, брезгливо кривятся от соприкосновения с улицей, сплошь покрытой скомканной бумагой, гнилой кожурой, собачьим дерьмом и использованными презервативами, выкинутыми из задних окон машин.

Богатые индийцы редко разговаривают, как если бы слишком большое количество денег забило им глотку. В магазине, в который они зашли лишь потому, что друзья им сказали: «О, выбор в магазине просто огромный, ты должен зайти посмотреть хотя бы раз», они только указывают пальцем. А шофер срывается с места, чтобы это достать. Рис басмати, длиннозерная крупа, выдержанная в джутовой мешковине для придания ей сладковатого вкуса. Горчичное масло в роскошных стеклянных бутылях, несмотря на то, что рядом стоят экономичные банки. Шофер пошатывается под тяжестью пакетов. Но за этим следует еще и еще. Свежие лауки, завезенные с Филиппин, и метхи сааг с изумрудными листьями, что я вырастила в коробке на дальнем подоконнике. Целый ящик шафрана — лоскутки огня, и примерно с фунт маленьких ракушкообразных фисташек — самого дорогого сорта — зеленых, как манговые почки.

— Если подождете неделю, — говорю я, — они пойдут по более дешевой цене.

Индиец-богач направляет на меня тяжелый взгляд своих почти бесцветных глаз. Они делают знак шоферу, и тот берет еще два фунта.

Я подавляю улыбку.

Богатенькие индийцы вытягивают шеи и высоко держат свои подбородки, ведь у них больше оснований, чем у всех других людей, считать себя высокими, красивыми, модно одетыми. И уж точно — богатыми. Они проносят свои телеса, словно мешок с деньгами, обратно за дверь, в свои глянцевые машины, оставляя после себя суховатое ощущение старых банкнот.

Другие, впрочем, просто присылают вместо себя какого-нибудь слугу со списком, ибо быть богачом — очень беспокойная работа. Еще бы — игры в гольф; благотворительные обеды в апартаментах Корнелиан; покупка новой «Ламборджини» или портсигаров, инкрустированных лазуритом.

Хотя есть уже и такие, кто не вспоминает, что он индиец и ест теперь одну икру.

Именно для них вечером я возжигаю тулси, базилик, растение скромности, смирения эго. Сладкий дым базилика мне хорошо знаком, ибо сколько раз Мудрейшая возжигала его, в том числе и для меня. Базилик, растение, посвященное Шри Раме, что утоляет жажду власти, обращает мысли внутрь себя, прочь от мирского.

Ведь в душе даже богач — всего лишь человек.

Я должна все время напоминать это самой себе. А также то, что говорила нам Мудрейшая:

— Не вам искать и выбирать, кого жалеть, чем менее человек вам приятен, тем более вы должны стараться помочь ему.

Ах да, вот еще что.

Когда я узнаю подробности жизни такого вот состоятельного человека, иногда мне остается лишь развести руками: «Нет, ну кто только мог подумать?» Вот, скажем, Анант Сони, который в конце рабочего дня, после бесчисленных корпоративных мероприятий, садится у постели своей матери растереть ее артритные руки.