Узорчатой тросточкой красного дерева он отмахивается от моих комплиментов в ее адрес.

— Может, это и нормально для здешних женщин, но, ты сама посуди, если молодая девушка работает в офисе допоздна с мужчинами и является домой, когда давно уж стемнело, и иногда даже в их машине. Позор — там, в Джаншедпуре, давно плевали бы нам в лицо. И кто бы тогда взял ее в жены? Но когда я сетую на это, Раму только твердит: отец, не волнуйся, они только друзья. Моя девочка знает, что к чему, и не позволит чужестранцам заморочить себе голову.

— Но дада, послушай, ведь это Америка, да и в Индии женщины сейчас уже работают, даже в Джаншедпуре.

— Ну вот, ты сейчас говоришь, как Раму и его жена, это она, Шила, воспитала свою дочь такой избалованной, даже никогда не шлепала, и вот, видишь, что вышло. Да ну и что, что Америка, мы-то ведь остаемся бенгальцами, разве нет? А мальчишки и девчонки, как ни крути, — все одно что масло и зажженная спичка: приблизь одно к другому — и вспыхнет рано или поздно.

Даю ему бутылочку масла брахми для успокоения нервов.

— Дада, — говорю я, — ты и я — мы с тобой стары, для нас настало время молитв, молодые сами разберутся, как построить свою жизнь.

И каждую неделю дедушка Гиты приходит, полный негодования от новых событий.

— Что ты будешь с ней делать, в воскресенье она обрезала свои волосы так коротко, что даже видна шея. Я ей толкую: Гита, что ты творишь, волосы — выражение твоей женской сути. И что, ты думаешь, она мне ответила?

Я читаю ответ в морщинах на его лице. Но в знак поддержки спрашиваю, что же она сказала.

— Она хохочет, а сама откидывает с лица все эти беспорядочные лохмы и говорит: «О, дедушка, мне захотелось выглядеть по-новому».

Или:

— Эта Гита, сколько разной краски она накладывает себе на лицо. Уф, в мои времена только англичанки и проститутки такое себе позволяли. Приличная индийская девушка не стыдится лица, которым наделило ее Небо. Ты не можешь даже себе представить, сколько всего она с собой берет даже на работу.

У него такой возмущенный тон, что меня тянет улыбнуться. Но я только говорю:

— Может быть, вы преувеличиваете. Может быть…

Он прерывает меня, победно воздевая руку.

— Преувеличиваю, говоришь ты. Ха! Своими собственными глазами я видел все это в ее сумочке: тушь, румяна, тональный крем, тени для глаз и вся эта дребедень, не знаю, как она там называется, и помада — такая бесстыже яркая, так что все мужчины пялятся на ее губы.

Или:

— Диди, ты только послушай, что она учинила на прошлой неделе. Купила себе собственную машину! Это же тысячи — тысячи долларов, немереное количество денег, и такой пронзительно-голубой цвет, что режет глаз. Я говорю: Раму, что за ерунда, она ездила на твоей старой — и ничего, а эти деньги нужно было сохранить ей в приданое.

Но этот дурак, слепец, только улыбается, говорит: это ее собственные деньги, которые она сама заработала, и, кроме того, для моей Гиты мы найдем симпатичного индийского юношу, которому не нужно никакого приданого.

— Гита, — тихо зову я, когда он уходит, — Гита, чье имя значит сладкозвучная песня, сохраняй свое терпение, свое чувство юмора, свой вкус к жизни. Я воскурю для тебя цветок шампак — да пребудет гармония в твоем доме. Гита, в которой Индия и Америка слились воедино в новую мелодию, пусть да простит тебя старый человек, что держится за прошлое всей силой своих слабеющих рук.