В подтверждение своих слов он указал на тонкие сосудики — красные проволочки на белках глаз.

— А утром, — спросила я, — как сегодня утром?

Он беспомощно пожал плечами.

— Я ушел, когда все еще спали. Я тут ходил взад и вперед перед дверью, пока ты не открыла магазин.

— Но я-то что могу сделать?

— Я знаю, ты можешь помочь. Я слышал — поговаривали на Бенгальском новом году, и когда старики играли в бридж… Пожалуйста, — гордая седая голова низко опущена, слова просьбы звучат неловко, как чужие, на его устах.

Я растолкла для него порошок из миндаля и шафрана, велела варить в молоке.

— Вся семья должна пить раствор перед сном. Чтобы смягчить слова и мысли, чтобы любовь в глубине души не перекрывалась злостью. А ты, дада, тоже немало постаравшийся в этой ссоре, особенно следи за тем, что говоришь. Ни слова больше о возвращении в Индию. Когда скопится горечь во рту, не выплевывай, а проглоти, заев ложкой сиропа дракша, вот он.

Он все взял, тихо поблагодарил.

— Но я не уверена, что этого будет достаточно. Чтобы лекарство подействовало в полной мере, Гита сама должна прийти ко мне.

— Вряд ли она сподобится, — сухие слова, без тени надежды. Дедушка Гиты ссутулился и весь сжался.

После бессонной ночи одежда на нем висит, словно мешок на огородном пугале.

Молчание разлилось вокруг нас густое, как масло. Пока, наконец, он не прокашлялся.

— Может быть, ты могла бы сходить к ней? — в его голосе появились новые извиняющиеся нотки, нотки сомнения, — я скажу тебе адрес.

— Исключено. Я не могу этого сделать.

Он больше ничего не сказал. Только кинул на меня взгляд затравленного животного.

И тут внезапно, безо всякой причины, я подумала об Американце.

Гита, как и ты, я узнала, как может любовь, словно веревка с шипами, обвиться вокруг сердца и тянуть прочь от всего, что является твоим долгом. И вот я уже говорю твоему деду:

— Ладно, один раз можно попробовать.

Этой ночью мне снился остров.

Мне часто снится остров, но это было другое.

Небо черное и мутное. Как будто нет ни неба, ни моря. Остров потонул в чернильной пустоте, лишенный признаков жизни.

Но я пригляделась — и вижу: под баньяном сидим все мы. Мудрейшая спрашивает у нас выученный урок:

— Каков первостепенный долг Принцессы?

Я поднимаю руку, но она кивает кому-то еще.

— Оказывать помощь всем тем, кто приходит в нужде и тоске.

— Как она должна относиться к тем, кто приходит к ней?

Я снова подняла руку, и снова Мудрейшая спрашивает другую ученицу. Она отвечает:

— Поровну любви ко всем, и ни к кому — больше, чем к другим.

— Какую дистанцию должна она соблюдать?

Я поднимаю руку. Кто-то еще отвечает:

— Не слишком далеко, не слишком близко, на уровне спокойной доброжелательности.

Я в бешенстве вскакиваю. Она что, меня в упор не видит — или она специально меня не замечает — в знак какого-то особого наказания?

— О, Тило, — говорит она, — Тило, всегда такая уверенная в себе, у тебя заранее готов ответ на любой вопрос, вот и скажи мне, что должно случиться, если Принцесса проявляет непокорность, когда она ищет удовлетворения своих собственных желаний?

— Пламя Шампати, — начинаю я, но она прерывает:

— Не с ней.