На один шажок ближе, чем допустимо, — и нити, связывающие Принцессу и ее подопечного, обращаются в смолистую и стальную паутину, опутывающую, душащую, затягивающую обоих в пропасть.

Я в это верю. Я сама уже приблизилась к краю и чувствую, как земля осыпается под ногами.

Итак, в ночи я повторяю про себя слова Мудрейшей, отводя внутренний взор от этой квартиры на другом конце города, где голос мужчины внезапно прорезает тишину, как пощечина, этой квартиры — черной дыры, готовой взорваться, — в которую я при желании могу так легко проникать.

Специи, вы ведь защитите ее.

Не проскользнуло ли сомнение где-то в моих словах? Как слабый огонек, едва успевший заняться и тут же быстро развеянный сильным порывом ветра. А услышали ли специи?

Поэтому когда она появилась в магазине этим утром — немного похудевшая, круги под глазами чуть глубже, но выглядит довольно неплохо, и даже робкая, готовая исчезнуть улыбка притаилась в уголке губ при словах приветствия, — я испытала огромное облегчение. Облегчение и светлое, как мед, удовольствие, так что я даже вышла из-за прилавка. И сказала:

— Как вы, моя дорогая? Я волновалась, вас так долго не было.

Даже протянула руку — нет, Тило! — и прикоснулась к ее руке.

Да, специи, ничто не сравнимо с прикосновениями, должна признать я, Тило, новичок в этом таинстве соединения с другим человеком кожей, кровью и костью.

Когда моя рука легла на ее руку — пульсация. Холодный огонь, жаркий лед, и все ее страхи впрыснуты потоком в мои вены. Свет внутри тени, как будто гигантский кулак сжал солнце. Молочно-серая пленка, как плотная стена ливня, заволокла взор.

Эта головокружительная боль — вот что значит быть смертным человеком, лишенным всякой магической силы.

А жена Ахуджи, что она чувствует?

Я слышу, как специи взывают ко мне, как будто горячие ладони давят на уши. Убери руку, убери руку, Тило, пока вы не сплавились.

Я напрягаю мускулы, чтобы оторвать руку, от греха подальше.

Но тут она говорит сокрушенно:

— О, матаджи, я так несчастна, просто не знаю, что делать.

Ее губы бледны, как сдавленные лепестки роз, в глазах — битое стекло. Она немного покачнулась и выставила для равновесия другую руку. И что мне оставалось, как только не подхватить ее, несмотря на запах, угрожающе поднимающийся от досок пола, — запах гари и пепла, — взять ее, крепко сжать и сказать, как мать говорит время от времени своему ребенку:

— Ну, ничего, ничего, детка. Все будет хорошо.

— Матаджи, может, отчасти это моя вина, — говорит она.

Жена Ахуджи сидит в моей кухоньке в задней части магазина, где ей вовсе не следовало бы сидеть.

Моя вина, моя вина. Для скольких женщин всего мира это вечный припев.

— Зачем ты так говоришь, бети?

— На самом деле я вовсе не хотела выходить замуж. Я наслаждалась жизнью, своим шитьем, общением с подругами, с ними мы иной раз выбирались в кино, у меня был собственный счет в банке, достаточный, чтобы ни на что не просить у отца денег. И все же, когда родители спросили у меня, я ответила: «Ладно, если хотите». Потому что в нашем обществе считается позором, если молодая девушка сидит дома не замужем, а я не хотела их позорить. Но до последнего момента я на что-то надеялась. Может, что-то случится, и свадьбу отменят.

Увы, если бы.

— А когда ты увидела своего будущего мужа, — спросила я, подавая ей металлическую кружку с чаем, горячим и сладким, и с ломтиком имбиря для придания ей храбрости, — каково было твое впечатление?

Она сделала маленький глоток.