Жена Ахуджи расправила рукав своей куртас, который задрала, чтобы показать мне очередной синяк, и поднялась с места:

— Мне пора домой. Наверное, он звонил уже тысячу раз. Когда он придет сегодня вечером…

От нее повеяло страхом, так же явственно, как исходит жар от нагретого летом асфальта. Страхом и ненавистью, и еще разочарованием от того, что я не смогла ничего сделать для нее.

— Фенхель остужает пыл, — добавила я. Я хотела бы объяснить больше, но тогда ослабла бы сила специй.

На ее лице обозначилась горькая улыбка неверия. Она жалела, что доверилась мне, сумасшедшей старухе, утверждающей, будто горсть каких-то там сухих семечек может восстановить поломанную жизнь.

— Он положит этому предел, — закончила она, взяла сумку. Сожаления, как кровь, заливают ей мозг.

Она бросит пакет, который я положила между нами на стол, в дальний ящик стола, а то и в мусорное ведро, когда вспомнит в приступе стыда, что она мне тут нарассказывала.

И в следующий раз отправится в другой магазин за продуктами, даже если для этого ей придется ехать на двух автобусах с пересадкой.

Я попыталась поймать ее взгляд, но она отвела глаза. Она повернулась, чтобы уйти, вот она уже у двери. Так что я вынуждена со всей старческой прытью выскочить, догнать ее и еще раз взять за руку, хотя понимаю, что не должна.

Огненные иглы пронзили кончики пальцев. Теперь она остановилась, ее глаза меняют оттенки: то светлеют, как подогретое горчичное масло, то на них набегает тень, как будто она вдруг увидела что-то невидимое для обычного человеческого глаза.

Я хочу дотянуться до пакетика с фенхелем, чтобы вложить в ее руку, но его нет на месте.

Специи, что такое…

Беспомощно я оглядываюсь кругом, ощущая кожей, как жена Ахуджи тревожится и спешит. В какой-то момент я даже испугалась, что специи не дадутся в руки мне, Тило, перешедшей границу дозволенного.

Но нет, вот он, пакет, лежит на стопке журналов «Индия сегодня», куда я точно их не клала.

Специи, вы просто играете со мной или что-то хотите сказать?

Но раздумывать некогда. Я беру пакет со специями вместе с одним из журналов. Протягиваю и то, и другое.

— Поверь мне. Делай то, что я тебе сказала. Каждый день, каждый раз после еды — немного себе, немного ему, а когда все закончится, приходи сюда и расскажи, не изменилось ли что-нибудь. И вот, возьми, почитай. Это тебя немного развлечет.

Она со вздохом кивнула. Это легче, чем спорить.

— И запомни еще вот что, доченька, в любом случае — ничего страшного, что ты поделилась со мной. И никто — муж это или любой другой человек — не имеет права ни бить тебя, ни к чему-либо принуждать против твоего желания.

Она ничего не ответила.

— А теперь иди. И не бойся. Сегодня утром он был слишком занят на работе, чтобы позвонить.

— Откуда ты знаешь?

— Мы, древние старухи, много чего знаем.

Обернувшись у двери, она прошептала:

— Молись за меня. Молись, чтобы я поскорее умерла.

— Нет, — возразила я. — Ты достойна счастья. Достойна уважения. Я помолюсь за это.

— Фенхель, — позвала я, когда она ушла, — фенхель, формой как полуприкрытое веко, подведенное черным, — помоги мне.

Я подошла к ящику, зачерпнула рукой горсть. Фенхель, который Мудрец Вашистха съел после того, как проглотил демона Иллвола, чтобы тот не смог возродиться к жизни.

Я подождала, когда начнется покалывание, чтобы начать песню.

Но ничего не происходит, только острыми своими концами специя кусает мне руку.

― Ответь мне, фенхель, цветом, как пестрый воробей, привносящий мир в тот дом, рядом с которым вьет гнездо, — специя, что помогает нам осознать свое горе, и через это осознание делает нас сильнее.