Жемчужная гладкость зубов, горячая и влажная атласная поверхность внутренних губ, язык медленно скользит по ране, по коже. Его тело — мое тело — становятся одним.

Тило, могла ли ты даже помыслить когда-нибудь о таком… Я хотела бы наслаждаться этим моментом вечно, но должна вымолвить:

— Зачем же, я сейчас что-нибудь приложу, — и отступить, хотя, кажется, не осталось уже никакой воли.

В кухне я нахожу мешочек с высушенными листьями нима. Намоченные в меде и приложенные к коже, они лучше всего исцеляют раны.

Но я посмотрела на палец — кровь уже не течет, только бледный красноватый порез свидетельствует о том, что что-то вообще случилось.

Может быть, тело, созданное магией и огнем, не кровоточит так, как обычное.

Но про себя думаю:

«Это все он, это все он».

Когда я вернулась к себе за прилавок, он сидел на корточках перед стендом с сувенирами ручной работы и разглядывал сквозь поцарапанное стекло миниатюрных слоников, вырезанных из сандалового дерева.

— Тебе они нравятся?

— Мне все здесь нравится, — его улыбка, словно цветок, раскрывающий лепесток за лепестком, скрывает в глубине что-то большее, чем слова.

Тило, глупо воображать себе, что он видит тебя сквозь магическую оболочку.

Я перебираю пальцами фигурки слоников, пока не нахожу одного — самой тонкой работы: аккуратно прорезаны глазки, ушки, линия хвоста, крошечные бивни слоновой кости остры, как кончики зубочисток. Я вытаскиваю его наружу.

— Я хочу, чтобы ты взял его.

Другой на его месте стал бы отказываться. Он не стал.

Я вложила слоника в его ладонь и пронаблюдала, как смыкаются его пальцы. Его ногти полупрозрачно светятся в тусклом свете магазина.

— Слон — символ обещаний, которые помнят и выполняют.

— А ты всегда выполняешь свои?

О боже! Почему ему пришло в голову это спросить? Я продолжаю как ни в чем не бывало:

— Дерево сандал — для смягчения боли, слоновая кость — для стойкости духа.

Он улыбнулся, мой Одинокий Американец, его ничуть не обманул мой уклончивый ход. Я смотрю, как один уголок его губ пополз вверх, обозначив на щеке упругую ямочку, такую славную, что мне страстно хочется к ней прикоснуться.

Чтобы себя отвлечь, я спрашиваю:

— Зачем ты пришел?

Тило, что если он скажет — к тебе?

— А что, всегда должна быть причина? — он все еще улыбается, нежно-острой притягательный облачной улыбкой, которая еще немного — и унесет меня в какие-то безвозвратные дали.

Я стараюсь придать голосу строгость:

— Всегда. Но только мудрые могут объяснить причину.

— Тогда, может быть, ты мне скажешь, что со мной, — его лицо посерьезнело, — сможешь понять по моему пульсу, как — я слышал — могут индийские доктора. — И он протянул мне худую руку, на которой видно переплетенье лазурных жилок под кожей.

— При чем здесь индийские доктора? — не могла удержаться я, чтобы не сказать. — Наши доктора учатся в медицинских колледжах точно так же, как и ваши.

Но — да простят меня специи — я беру его руку.

Я обхватываю пальцами его запястье, легкое, как невысказанное желание. Его кожа пахнет лимоном, солью и солнцем, обжигающим белый песок. Наверное, это только у меня в воображении мы сейчас будто бы вместе качаемся на волнах моря.

— Леди, леди, что здесь, черт возьми, происходит?

Харон, стремительный, как молния, врывается в дверь, закрывая ее пинком ноги. На его лице написано недовольство и подозрение.

Я отдергиваю руку, как какая-нибудь деревенская девчонка, застигнутая врасплох. И говорю, запинаясь:

— Харон, я и не думала, что уже столько времени.