— А ты приходил сюда со своей мамой несколько раз, наверное, где-то два с половиной — три года назад.

Он пожимает плечами, он такого не помнит. Говорит уже безо всякого интереса:

— Не может быть, что так давно. Я здесь только два года.

— Всего лишь? — я изображаю восхищение. — Кто бы сказал, глядя на тебя.

Джагшит не утруждает себя ответом. Он знает старых женщин — бабушки, тетки, мамаши — все они только и знают, что твердить без конца: не делай того, не делай сего. Не проводи столько времени с друзьями. Не пропускай школу, нас там уже два раза предупреждали. Не гуляй так поздно, на улице небезопасно. Эй, Джагги, разве для этого мы привезли тебя в Америку.

Я смотрю, как он наполняет корзину, слишком поспешно, и шумно ставит ее на прилавок, хотя не нашел и половины того, что в списке. Я вижу, как в нетерпении он постукивает ногой по полу, потому что ему надо успеть еще в кучу мест.

— Как в школе — получше?

Он неприязненно на меня уставился:

— Кто вам сказал?

Я молчу. Джагшит, такой деловитый, всегда воинственный, — он так старается выглядеть сильным, он словно надевает маску — смотрит мне в глаза. Со мной тебе не нужно так напрягаться.

Давнее выражение, похожее на робость, мелькает на его губах и потом исчезает.

— Да, в школе прикольно.

— Тебе нравится учиться?

Он пожимает плечами.

— Нормально.

— А другие мальчишки к тебе не пристают?

Пробегает улыбка, обнажая его зубы, острые, как резцы.

— Никто меня больше не задирает. У меня же есть друзья.

— Друзья?

И еще до того как он успевает кивнуть, я вижу их в его глазах: мальчишек в атласных куртках, синих, как полночь, со всеми этими прибамбасами, в черных шапочках, в стодолларовых ботинках от Карла Кани. На них массивные, золотом сверкающие цепи, браслеты, на которых выгравированы имена, колечки с бриллиантом на мизинце.

Да, крутые парни, думает Джагшит про себя. Им шестнадцать, а уже за рулем шикарного бумера, Сutty-72 или Lotus Turbo. В глубоких карманах у них пачки «мертвых президентов» — то, что надо, приятель, — хрустящие бумажки в сотни долларов, даже пара тысячных купюр. Это, да и все остальное — это кровь и еще много чего. И под руку с ними девушки, куча девушек с большими накрашенными глазами.

Парни, которые скручивают косяки и глубоко затягиваются, и, прикалываясь, предлагают стоящему рядом мальчишке. У того рот открывается от изумления.

Кто они для меня?

Мои друзья.

Эти большие ребята всегда стояли на другом конце школьной площадки и все смотрели, а однажды подошли и распихали всех, сказав «убирайтесь к черту». Отряхнули меня и купили мне холодную, как лед, кока-колу в этот день, пышущий жаром, и сказали: «Мы позаботимся о тебе».

И с тех пор у меня нет проблем. Они мне как братья, ближе, чем братья.

Я вижу, как в его глазах светится благодарность. Джагшит целиком предоставлен самому себе, его родители слишком измотаны работой и заботами в незнакомой стране, чтобы слушать Джагшита, который каждый день возвращается домой из Америки в свой пенджабский дом, где никто бы все равно его не понял. Он всегда сдерживал слезы, пока они не застилали ему глаза звездной кровоточащей пеленой.

Джагшид вспоминает: они меня всюду брали с собой. Покупали мне всякую всячину, одежду, ботинки, еду, часы, игру Nintendo, музыкальные центры с колонками такой мощности, что стены трясутся, даже такие вещи, о которых я и не знал, что они существуют, не то чтобы их хотеть. Они слушали, когда я говорил, и никогда не смеялись. Они научили меня драться. Показали уязвимые места, куда надо бить, чтобы было больнее. Показали мне, как использовать локоть, колено, кулак, ботинок, ключи и, конечно, нож.