— Нет, нет, — заторопился Климов. — Вы не поняли… Я далек от мысли предложить вам дореволюционный роман столоначальника с горничной… Простите, я не в том смысле, что горничная — вы…

— Но уж столоначальник — это точно вы, — улыбнулась Таня. — Не будем об этом.

— Позвольте, я договорю… Я не тороплю вас. Ничего не требую. Но прошу: присмотритесь ко мне. Не отталкивайте… Я такую, как вы, всю жизнь ждал…

— Андрей Петрович… — Таня взяла его за руку, — вот вы давеча говорили… Давайте составим обобщение по делам нашего трибунала, внесем предложения…

— Что? — Климов посмотрел на нее ошалело, потом обиженно хмыкнул и вымученно улыбнулся. — Однако… Я даже не сразу понял, о чем вы… Такой переход… — Он помолчал, снова вытер шею и добавил: — Хорошо, Таня, я подумаю. Мы приехали, вам надо выходить.

— Спасибо, Андрей Петрович, — Таня остановилась на обочине, — вы хороший человек и не торопите меня, ладно? — Она скрылась в парадном, тяжелая дверь захлопнулась с оглушающий звоном.

— Как бы их не придавило… — заметил шофер. — Каждый раз хлопает, и у меня душа замирает! Оне девушки хрупкие…

— Подслушиваешь? — с упреком осведомился Климов. — Нехорошо…

— Что же мне, уши ватой затыкать, что ли? — обиделся шофер. — У вас голос начальнический, иерихонский, я поневоле все слышу! Хорошие девушки, дай вам Бог удачи, Андрей Петрович, вы мужчины видные, красивые, с положением, а что еще нужно женщине в наши революционные дата?

— Любовь еще нужна, как ни странно, — хмуро заметил Климов, и шофер оглянулся с недоумением, потому что по интонации голоса было совершенно непонятно, шутит Климов или говорит серьезно.

А Таня в это время стояла у дверей парадного с внутренней стороны. На сетке лифта висела вечная табличка «Не работает», подниматься пешком по темной лестнице не хотелось, и Таня стояла в тамбуре просто так, ошеломленная признанием Климова и смутными мыслями о том, что нормальным их взаимоотношениям все же пришел конец и теперь надо, что называется, держать ухо востро, и не потому вовсе, что Климов будет покушаться или принуждать, не станет он этого делать, не такой он человек, а потому, что этот немногословный мужчина с волевым подбородком и цепким взглядом красивых серых глаз, безжалостный, умный, настойчивый, убежденный, был ей интересен, и, как ни странно, подумала она об этом интересе, обнаружила его в себе только теперь, после разговора в авто. «Это ты, милая, отныне начнешь его преследовать… — с иронической усмешкой подумала Таня. — Ты станешь совсем по-иному относиться к нему, ведь он нравится тебе, и ты почувствовала его слабину, потому что как иначе назвать подобное признание в подобной обстановке такого человека, как председатель трибунала Климов?»

А Шавров? Как быть с ним? Она прижалась лицом к холодному стеклу. Вечерело, по мокрой мостовой цокали подковы лошадей, запряженных в лакированную карету с ацетиленовыми фонарями. Яркий белый свет серебрил лоснящиеся спины, высверкивала медная сбруя, на дверце отчетливо чернел замысловатый след от сорванного герба. За занавесками не было видно пассажиров, но Таня подумала, что прежних владельцев в карете наверняка нет. Исчез герб, исчезли и хозяева. И откинулся на пружинном сиденье не магнат какой-нибудь, а скромный совслужащий с потертой папкой под мышкой. Кто был ничем — тот стал всем…

И слава Богу… Она начала подниматься по лестнице.