— Так… Милейшая Татьяна уже открыто приводит мужчин. Прекрасно! — Он хмыкнул в трубку и добавил: — Я не тебе, Раичка. Это я здесь. Рухнул мир, разверзлись хляби! А это я тебе, дорогая.

Шавров вопросительно взглянул на Таню. Она спокойно прошла мимо старичка и начала открывать двери своей комнаты.

— Я не договорила, — произнесла она холодно. — Раньше здесь обитал присяжный поверенный, а теперь — вполне случайные люди… Заходи.

— Естественно! — подхватил старичок. — Ес-тествен-но! Стряпчего-то в расход пустили! Кому же тут жить? Его тени или нам, случайным лишенцам, так сказать? Прошлого-то нет…

— Будущего — тоже, — безжалостно проговорила Таня. — У вас — во всяком случае. Ты долго собираешься стоять на пороге? — повернулась она к Шаврову.

— Мне интересно, — заупрямился он. — Это же — новая жизнь, а я ничего про нее не знаю. А хотелось бы…

— Товарищ понимает! — обрадовался старичок. — Товарищ хочет! Товарищ за это рубал! Скольких соизволили? Не скрывайте, этим гордиться надо, а как же? — наливаясь бешеной яростью продолжал он. — Разве без порубанных и пострелянных, как об этом поется в славной бандитской песне, возможны были бы сладкие утехи под общим одеялом? Мы господина Энгельса читали. Раичка, извини, у меня здесь принципиальный разговор. — Он повесил микрофон на рычаг и придвинулся к Шаврову вплотную. — Что же вы молчите, товарищ революционный офицер? Нечего сказать?

— Кем вы были при царе? — вдруг спросил Шавров.

— Зачем вам? — растерялся старик.

Таня хлопнула дверью. Эти бесплодные баталии давно надоели ей, но она поняла, что Шаврову все это внове, и решила не понуждать. Поймет — уйдет…

— Хочу понять, за что вы ненавидите революцию, — серьезно сказал Шавров. — Мне это очень важно.

— Нет, вы только посмотрите на него! — взвизгнул старичок. — Он хочет понять! Сначала вы терроризируете лучшую часть русского народа, а потом, на его могиле вы хотите понять! Не кощунствуйте, ибо есть божий суд, наперсник вы разврата!

— Лучшая часть народа — вы?

— Я! Трижды я! Я окончил Кембридж! Я говорю на шести новых и трех древних языках! Я говорю на иврите, ни один еврей ни в Петербурге, ни в Житомире на нем не говорит, понимаете вы это, олух царя небесного? А вы даже саблей владеете — как мясник! Э-э, да что метать перед вами бисер… Вот-ще!

Мимо продефилировала дама с подносом, на котором дымился кофейник. Она остановилась и поджала губы:

— Анастасий Гурьевич, не тратьте нервов. Этот человек ниже вас, — и величественно вплыла в одну из комнат.

— Ладно, — сказал Шавров. — Скажу вам так: вы не понимаете и не принимаете действительность справа…

— А вы — слева. Ха-ха-ха…

— Да, я сейчас понял это. И мне стало стыдно. В отличие от вас. Так что если мне придется убить вас — я сделаю это спокойно. — Он вошел в комнату.

Она была прямоугольная, длинная, как вагон. В двух высоких и узких окнах ржаво краснели крыши соседних домов.

— Наверное, здесь жила прислуга? — спросил Шавров.

— Не нравится? — усмехнулась Таня. — Здесь сушили белье.

— Скажи… Так живут все, кто делал революцию и — дрался на фронте?

— У нас нет уравниловки.