— Ты чего, серьезно? — Кузькин даже остановился.

— Вполне. Не я ее открыл, вот и вся разница. А происхождение у нас с товарищем Марксом схожее. Не хочется ехать?

— Ох как не хочется! — вырвалось у Кузькина.

— Зачем в милицию пошел?

— Так безработица!

— А ты хотел Шаляпиным?

— Да уж не сравнить… У кого ванна и теплый сортир.

— Честно говоришь, подумал?

— Каждый день думаю…

— Ну вот теперь мне понятно, почему ты «помог» взять Зуева, ну, тогда, в фиктивном тресте, где к нам этот краском с мальчиком пристал.

— Ладно, полегче…

Дорохов попробовал рессоры у экипажа. Видимо, они его удовлетворили, потому что он с нежностью провел ладонью по кожаному сиденью и барственно развалился.

— Ты — пошел к Ваганькову, — велел он извозчику. — А ты, Кузькин, пошел вон.

— Ты как… ты как с товарищем по работе! — закричал Кузькин. — Я Егору скажу! Тебе же хуже будет!

— Лучше будет, — спокойно возразил Дорохов. — И чтоб с завтрашнего дня я тебя не видел. Никогда!

Извозчик тронул с места, экипаж пошел, набирая ход. Дорохов подумал, что надо взять с собой кого-нибудь — стемнеет скоро и место глухое, ну да где наша не пропадала… Вынул браунинг, щелкнул обоймой и с удовольствием осмотрел верхний патрон. Он был словно маленький цилиндрик чистого золота… Привычно сунув пистолет под полу пиджака, в специально пришитый для этого карман-кобуру, попробовал — легко ли вынимается, и, улыбаясь, замурлыкал какой-то расхожий мотивчик. В конце переулка оглянулся. Кузькин стоял, словно побитая собака, и Дорохову почему-то стало его жалко. Он подумал, что, если доложить Егору, Кузькина выгонят, а как не доложить? Кузькин любого подведет под пулю. И вдруг совершенно простая и ясная мысль ошеломила Дорохова. Он подумал, что не выгонять надо Кузькина, а наоборот — поддержать, ободрить, подсказать, как правильно. И чем черт не шутит? Исправится парень и еще таким оперативником станет — на удивление! Дорохов уже совсем было открыл рот, чтобы велеть извозчику вернуться, но передумал. Решил — в следующий раз. Сам Кузькин на себя клепать не станет. Не дорос еще до такой сознательности. И вообще пусть подумает.

Темнело, зажглись фонари, лошадь старательно цокала по скользкой булыге. Свернули к Ваганькову, около вросшего в землю двухэтажного дома с покосившимся крыльцом Дорохов увидел женщину лет 30-ти в форменной железнодорожной тужурке. Она его тоже заметила и заторопилась в сторону кладбища. В воротах ее задержала толпа вечерних богомольцев, а может, отпевали покойника в кладбищенской церкви — Зинаида с кем-то поздоровалась, кого-то перекрестила на ходу, потом заглянула в часовню Марии Вешняковой — поправила лампаду, и вот уже ее белый платок замаячил в глубине аллеи — она шла по направлению к «Голубятне» — так окрестили мавзолей XVIII века, по странному недоразумению еще сохранившийся в глубине кладбища. У мавзолея этого и начиналась десятая аллея…

Дорохов не спешил. Излишняя торопливость могла привлечь ненужное внимание. А главное, появилось тревожное чувство, словно кто-то пристально смотрит в затылок. Дорохов даже спиной передернул, таким навязчиво-реальным было ощущение. Остановился перед входом в церковь, двери были прикрыты, но не заперты, и, поколебавшись мгновение, он снял кепку, тщательно пригладил волосы и вошел. У стены стояли крышки от гробов, сами гробы чинно выстроились в шеренгу посредине главного нефа. Лиц усопших Дорохов не увидел — только два острых подбородка. Третий гроб был как будто пустой.

— Перекреститься бы надо… — неприязненно сказал кто-то сзади.