— Она не моя любимая! — Сухомятин взял на заметку, как неуважительно отозвался шеф об основном принципе социализма. Крепко на всякий случай запомнил. «Хотя, — пожалел он, — разговор тет–а–тет. Не так прост заведующий, как многим представляется».

— В общем, — подбил бабки Карнаухов, — все, что я хотел вам сказать, я сказал.

«Ну да, — не поверил Георгий Данилович, — так уж и все?» Он вставать не собирался, выжидал,

— Вы что–то хотите спросить? — удивился Николай Егорович. — Спрашивайте.

Сухомятин покидал кабинет в твердом убеждении, что никогда он не простит шефу нынешнего плевка, как бы дело ни повернулось — не забудет. Да и как оно могло повернуться? Он уходил вполне спокойный. За Карнауховым никого нет, он один. Один в поле не воин. Хочет напоследок наделать гадостей, кому не успел. По–человечески это было Сухомятину понятно. За его собственной спиной стояли Кремнев Юрий Андреевич и сам директор. В такой компании нечего опасаться за тылы.

Карнаухов опустил голову на руки, задумался. Вспомнилось что–то неуловимое. Муха билась в стекло. В комнате стало душно. «Сейчас войдут, — подумал Николай Егорович. — А я так набряк. Нельзя, неловко». Поднять голову не было силы. В кружевном мареве заскользили видения. Как ее звали? Ту? Да, да, так и звали… Он сидел в библиотеке, а она опустилась напротив. Давно. Вернуться бы к ней, утешить, успокоить. Может быть, ее жизнь сложилась неудачно, может быть, к ней не были добры, ее мучили, терзали, заставляли быть не такой, какой она была… Музыка тогда играла, которая теперь забыта. Той музыки больше нет, она умолкла. Она и в нем не зазвучит никогда… Хоть бы разок напоследок услышать, провести пальцами по светлому лицу. Утешить, успокоить. Он мудр и опытен, ему не страшны чудища, выглядывающие из темных углов. Как она, где теперь? Не одинока ли, жива ли?

Потянула Карнаухова бешеная власть молодых дней, вздернула на дыбы, и закачался он под потолком, немой, ослепший, глухой, почти убитый. Лбом вдавился в кисть руки, мозжил дряблую кожу, продавил ее до кости. Хватит, это вздор. Сегодня — лучше не надо.

В дверь постучали, как в квартиру.

— Да, — сказал Карнаухов, — входите!

Пришли Сергей Никоненко и Иоганн Сабанеев, руководитель группы, самой нелепой и жалкой группы, которая была на подхвате в отделе, так же как отдел был на подхвате в отделении. Однако сам руководитель группы Сабанеев производил впечатление человека, который вряд ли может оказаться где–то на подхвате. Этакий угловатоплечий крепыш, обличием напоминающий Кирка Дугласа в роли Спартака: точно такая независимая струнка во взгляде и даже ямочка на подбородке, не оставляющая сомнений в силе воли этого человека.

Иоганн Сабанеев прибыл в Федулинск по личному приглашению директора, с которым он случайно познакомился в Москве на какой–то технической выставке, прибыл, полный надежд и далеко идущих планов. До этого он прозябал на безымянном предприятии и не видел никакой для себя перспективы. Правда, он сам толком не знал, чего хочет. Директор, проникшийся к нему внезапной симпатией и привыкший вербовать дельных людей, где только их не встречал, насулил Сабанееву золотые горы за совместным обедом в ресторане (приглашение Мерзликина). Чем щедрее сдабривали они обед армянским коньяком, тем стремительнее и выше росли эти горы. К концу обеда их вершины легко пробуравили крышу гостиницы и скрылись за облаками. Все тут было: диссертация, собственная лаборатория, перспективнейшие разработки, государственная премия и слава, слава, слава. Но это все потом.