Да, это была теща Эрнста Львовича, старуха Карина, женщина дикой воли, необузданных страстей и первозданного мировоззрения, дочь степей, ничего не забывшая из прошлого скитальческого устава. Старуха Карина давно порвала всякие отношения и с дочерью и тем более с развратным зятем, жила одиноко в старом бревенчатом доме за городской чертой. Карина разводила на своем маленьком участке невиданной сладости и раннего созревания клубнику и сдирала на рынке с федулинских жителей баснословные деньги. Причем установленные законом пределы рыночных цен ее как бы не касались. Попытки угомонить старуху, ввести ее в общее торговое русло всегда кончались плачевно, она попросту делала вид, что не понимает русской речи. А когда однажды молодой и ретивый милиционер Никаноров вежливо пригласил ее проследовать за ним в отделение, старуха взялась так истошно вопить и метко плеваться, что на рынок сбежалась половина Федулинска. Оплеванный в прямом и переносном смысле, добросовестный Никаноров сочинил один за другим три рапорта по инстанции и был удостоен личной беседы с капитаном Голобородько.

— Оставь ты это дело, дружок, — отечески посоветовал Голобородько, — старуха, конечно, ядовитая и ненормальная, но особого беспокойства от нее не исходит. Скажи, дружок, ты купишь клубнику по десять рублей кило? И я не куплю, — капитан ухмыльнулся. — Купят только те, у кого крайняя необходимость либо нечестно нажитый капитал. Кстати, ты бы, милок, не к старухе, а к этим последним приглядывался.

— Закон есть закон! Он для всех общий. Или я ошибаюся? — с вызовом спросил сержант.

— Не ошибаешься, — капитан обрадовался встрече с грамотным подчиненным и вышел из–за стола, — но иногда закон добродушен по отношению к ненормальным пожилым старухам нерусского происхождения. Учти еще и то, милок, что клубнику она выхаживает сама, своими дрожащими старческими руками. А это нелегкий труд.

— Она оскорбила в моем лице представителя охраны порядка.

Голобородько нагнулся к самому уху сержанта и сказал совсем иным свистящим шепотом, словно по секрету.

— А вот за то, что ты допустил такую ситуацию, я должен наказать тебя самым суровым образом, сержант — И прогремел: — Как ты смел опозорить славные милицейские погоны?!

Сержант Никаноров попятился, отдал честь и покинул кабинет.

На такси с веселыми купальщиками старуха Карина наткнулась, разумеется, случайно. Она любила, когда водители проклятых смердящих автомобилей с руганью сворачивают и уступают ей дорогу. Ни один мускул на ее лице не вздрагивал, даже если она оказывалась на волосок от гибели.

Сейчас она мгновенно зоркими татарскими очами различила в глубине машины и девочек, и своего низкого душой зятя. Ни слова не говоря, она, семеня, обогнула машину сбоку и, крякнув, врезала по железному колпаку сухим старушечьим кулаком. Звонкий гул потряс кузов.

— Едем! — простонал Эрнст Львович,

Водитель среагировал правильно, не стал распинаться и качать права, а сразу дал полный газ, вырвав машину за пределы досягаемости озверелой бабули.

Вскоре шоссе сделало поворот, и Федулинск исчез за деревьями где–то позади. Еще поворот, и машина заскользила по земляной проселочной дороге, утрамбованной до крепости асфальта. Света первая прервала неловкое молчание:

— Ах, Эрнст Львович, что же вы нас не предупредили! Ведь бабушка могла бы расколотить казенную машину вдребезги.

— Ведьма она, а не бабушка, — откликнулся повеселевший водитель. В открытые окна потянуло свежими лесными запахами. Сразу стало прохладней, будто из одной погоды переехали в другую.

Эрнст Львович вдруг обиделся не на шутку.

— Прошу не отзываться так о Карине Ипрагимовне, тостойной и скромной женщине, — сухо обратился он к водителю.

— Она, конечно, видать, что скромная женщина, — согласился тот, — сразу видать.