Попутно стремительно влезаю обратно в гнездо, на высоте следить за ее перемещениями безопаснее. Следить было безопасно до тех пор, пока она не начала биться о стены. И вжавшись в дальний угол гнезда, я все еще надеялась пернатую вразумить:

— Мамаша, вернитесь в гнездо, сядьте! И перестаньте паниковать!

Ответом были посыпавшиеся сверху камни. При ее следующем ударе о стену сверху посыпались уже куски скальной породы. В поиске укрытия я взглянула на ранее пустой угол пещеры и съежилась от ужаса. Сейчас там лежала часть змеи, очень напоминающей отъевшегося на фастфуде питона. Мысль пришла сама собой:

— А, в принципе, паникуйте! Если вы откуда-то с едой пришли, значит — куда-то сейчас направитесь. Материнское сердце всегда подскажет, где его искать.

Птица замерла и нахохлилась, растопырив перья.

— Все равно движение! — провозгласила я. — Тут же птенца нет, зачем о стены биться?

Гриф=мамаша прищелкнула клювом и кивнула.

Рассудив, что более она метаться не будет, я отпустила скалу. Может быть, она меня понимает, а может быть, и нет. Но после того, как я жалобно попросила не оставлять меня какому-то монстру на съедение, птаха подставила к гнезду свое крыло и качнула головой.

Рисково, однако, и все же забралась на ее спину.

Какого дьявола я это сделала, неизвестно. Но с первых шагов птицы поняла, что напросилась зря. Мамаша пернатого, вначале низко пригнувшись, долго и нудно петляла по слабоосвещенным коридорам идущим, как ни странно вверх. Выглядывая из-за ее перьев, я не переставала молиться. А когда она вылетела в свинцовое пространство низких и очень знакомых туч и понеслась, увиливая от зигзагов бьющих молний, я перестала что-либо соображать.

— Да ты везде успеешь, — попыталась вразумить птицу, на что она ответила удвоенной скоростью.

— Теперь главное не только не свалиться, но еще и не замерзнуть, — скомандовала я себе, зарываясь под ее перья. Несмотря на то, что мы низко летели над огненным морем, скорость полета мамаши-грифа не позволила согреться в «морском» тепле. Более того, воздух, обволакивающий ее перья, был не просто холодный — ледяной. Сжав зубы, в надежде дождаться приземления, я крепко держусь за пташкины перья, продолжая молиться.

— Господи, если я останусь в живых, я изменю свою жизнь кардинально! Так и быть, начну курить, чтоб от прочих не выделяться. Пить, чтобы со мной в компании было веселее. И по мужикам шляться, чисто для засечки на столбике кровати. И чтоб в старости было что вспомнить…, если доживу до старости.

Вспомнила, что у моей кровати нет столбика.

— Ладно! Господи, если я останусь жива, то перво-наперво куплю кровать с деревянными столбиками, а затем уже все выше перечисленное.

Птаха сделала мертвую петлю, от которой я чуть не прикусила язык.

— Хорошо! Хорошо! Господи! Так и быть, отдам полторы тыщи гривен на основание новой церкви… — подумала. Вспомнила, что перед отпуском хотела взять новый набор косметики и купальник с парой летних платьиц.

— Тыщу! — внесла я поправку. Затем прикинула, что к платьям, если останусь в живых, потребуются босоножки. Мне ж на море, как ни как! — Нет, это много — пятьсот! — птаха сделала пике.

— Если ты меня не спасешь, я перестану в тебя верить!

И, о чудо, гриф-мамаша мягко опустилась на землю.

— Ху! С меня ничего не причитается. — Обрадовалась я. И слышу топот ног, многочисленных ног. И сразу же вспомнились огненные твари, ползущие в костяной башне в доме Рекоции.

Но не может же мне после всего так везти, правильно? Или нет?

Равномерный и бесперебойный топот маленьких ножек продолжался, а в том тепле, которое я наконец-то ощутила, он стал сродни стуку колес в поезде.