— Нет.

— Так-так-так-так-так. Неужели «наша»?

Он очень хорошо понимает, что значит это «наша». Наша — значит черная.

— Жильбер…

— Прости. И что — хороша?

Тишина. Солнце. Если бы только Жильбер знал, как она хороша. Если бы только он увидел ее.

— Ну, конечно, если ты вмазался, то это какая-то сумасшедшая красавица.

Солнце. Ксата. Переполненность счастьем — и мукой.

— Вот именно — сумасшедшая красавица.

— Дело не в том, что она красавица. Не в том… У нее оттопыренное ухо…

— Ну что же… Сколько ей лет?

Он ничего не отвечает. Сколько нежности сейчас в нем. «Тебе нужна такая обезьянка? Которая ничего не умеет, только — танцевать?»

— Наша, красавица, и, наверное, она прекрасна… Хорошо, хорошо. Не буду ничего спрашивать. Сказал — и довольно. Посидим молча.

— Посидим.

— Просто — я тебя поздравляю.

— Спасибо.

И снова они сидели молча, сидели, не открывая глаз, закинув руки на спинку скамейки, жмурясь на солнце. Да, они теперь все понимали друг о друге, им было легко…

Потом, когда они прощались, Кронго понял, из-за чего зашел Жильбер. Сейчас, перед Призом, он мог интересоваться только одним — есть ли еще какие-нибудь фавориты, кроме Корвета.

— Я не прошу тебя выдавать тайну, слышишь, Кро… Ты просто скажи — отец поедет?

Смеющиеся, прищуренные глаза Жильбера. Но даже ему нельзя сейчас ничего говорить — даже Жильберу, которому он верит, как себе, который, он знает, никогда ничего не выдаст. И — все-таки…

— Отец всегда едет. Пойми это, Жильбер.

Жильбер смеется.

— Ты же знаешь, Кро, я всегда, в любом случае, ставлю на вас. На фаворита — и на вас. Ради интереса.

— Ну — если ради интереса… Ставь и сейчас.

В день розыгрыша Приза они были в конюшне уже в шесть утра и сразу же прошли к деннику Гугенотки. Диомель стоял у денника и следил, как двое младших конюхов чистят пол. Вместо приветствия молча поднял большой и указательный пальцы, сведенные в кольцо. Это значило — все в порядке, ночь прошла хорошо, лошадь в хорошем настроении. Они вошли в денник — и Гугенотка повернулась, зашевелила губами: ждала обычной морковки.

— Выведи ее пройтись, — отец достал приготовленную, заранее очищенную, морковь.

Гугенотка легко взяла ее, прихватила зубами, осторожно хрустнула.

— Сделаем, шеф. — Диомель надел на кобылу легкий оброток без удила, цокнул, — и лошадь, все понимая, задергала шеей, стала баловаться, уворачиваясь от обротка, присела на задние ноги.

Потом вдруг, увидев, как Диомель улыбнулся, и словно поняв, что капризничать дальше нельзя, повернулась и вышла в проход. Они с отцом вслед за ней прошли во двор, сели на скамейку, наблюдая, как Диомель стал медленно водить Гугенотку по кругу. Сразу было видно, что кобыла сейчас в идеальном порядке, — по сухости и легкости шага, по рабочим мышцам, особенно мышцам крупа и задних ног, сейчас легко и расслабленно перекатывающимся под черной блестящей кожей.

— Как будто ничего, — сказал отец.

— Ничего, па. Да… сколько еще кобыл в заезде?

— Если Генерал ничего не выкинет — одна. Патрицианка.

— Вспомнил. Она заявлена по шестой дорожке. Поедет Клейн.

У них традиционно была третья дорожка, у Генерала — вторая.