У дверей свидетельской комнаты устроил засаду репортер какого-то бульварного листка – вооруженный диктофоном и огромной камерой. Этот, конечно, интересуется Паолой и негром – журналисты обожают грязь. Моррис категорически отказывался говорить или фотографироваться, кто бы ни попросил. Хватит и того, что он ответит суду на все вопросы. Прикрывая израненное лицо, он проскочил за спину охранника.

Форбс уже был там, и, как показалось Моррису, волновался куда больше, чем следовало. На низкой скамье расселись три или четыре эмигранта, были также двое рабочих дневной смены и цеховой мастер. Когда пресса осталась за закрытыми дверями, Моррис тепло приветствовал их всех. Не обращаясь ни к кому конкретно, он сообщил, что собирается расширять разливочный цех, поскольку фирма получила множество новых заказов, главным образом из Англии. Ему хотелось, чтобы эти люди почувствовали себя единым целым, независимо от цвета кожи, поняли, что с ними считаются и советуются, что все они – члены одной большой семьи, и он заботится об их будущем. Но и итальянцы, и эмигранты лишь отстранились от него, сбившись двумя кучками, и смотрели исподлобья. Может, оттого, что у дверей дежурит полицейский при оружии? Как бы то ни было, Моррис не ощутил угрызений совести, презрев их трусоватую осторожность. Однако даже Форбс не смог выдавить из себя ничего, кроме односложных реплик на расспросы, как продвигается реставрация на Вилле Катулл.

– А может, назовем ее просто – Иль-Колледжо?

Изобразив самую ослепительную улыбку, Моррис подумал, что на теперешнем лице его голубые глаза сияют особенно ярко (может быть, это и напугало рабочих – вид у него, словно только что из фронтового госпиталя). – В тусклых глазах Форбса читалось сомнение, он растерянно моргал бесцветными ресницами. Моррис улыбнулся и подмигнул ему, хотя галстук в цветочек, который нацепил на себя старик, казался манерным до неприличия.

Свидетели молча сидели в комнате ожидания, пока Азедина с Фаруком судили по обвинению в убийстве. Мастер закурил, но Моррис решил не делать ему замечаний. Один за другим в зал суда вызывали эмигрантов, потом дневных рабочих. Не больше десяти минут на каждого. Форбс разохался, что все идет гораздо быстрей, чем он думал, и арабов, наверное, приговорят уже сегодня. Моррис решительным тоном посоветовал ему сохранять спокойствие. Даже если их признают виновными, то все равно выпустят, как только правда выйдет наружу. Или по амнистии. Такова Италия – ничего-то в ней нет definitivo, определенного, окончательного. Просто ребятам придется отсидеть пару месяцев за решеткой, пока бюрократическая машина придет к верному решению. Кроме того, им с Форбсом не в чем себя винить. Здешняя полиция так чертовски медлительна – в любой другой стране все нужные улики были бы собраны до того, как прозвучат слова «пожизненное заключение». Они уже сделали все от них зависящее, чтобы помочь парням. Если на то пошло, Форбс даже перестарался, совершенно напрасно запутал ситуацию. И все из-за того, что увлекся смазливым арапчонком, который в результате его же и выдал с головой. Тоже мне, неуловимый мститель Рудольф Красный, и как там дальше было… flabello di satana e tutti frutti le operette – надо ж такое учудить! Форбс, видно, совсем сдвинулся. Тут старик начал причитать, что, мол, зря он вообще впутался в эти дела, закрыл лицо руками, кажется, даже всплакнул. Моррис почувствовал себя неизмеримо выше компаньона. Ведь это ему предстоит самый суровый перекрестный допрос под занавес, ему адвокаты подсудимых и карабинеры заранее отвели роль козла отпущения. Покосившись на полицейского у входа, он довольно злорадно напомнил Форбсу, что «эти дела», худо-бедно, сулят ему не одни неприятности, но и возможность заниматься реставрацией, развращать под этой роскошной вывеской глупых мальчишек, о чем он так долго мечтал, да еще попутно обучать всему, что так ему дорого.