|
До встречи с Моррисом Форбс сам был наполовину отщепенцем, нищим пенсионером, и не стоит об этом забывать, n'est ce pas? Разве нет? По правде говоря, Форбс мог бы его уничтожить одним малейшим намеком; но в то же время именно Моррис оставался хозяином положения. А с тех пор, как он узнал, что Форбс гомосексуалист, – Кваме и Паола до своей гибели успели сообщить достаточно подробностей, – последние остатки былого почтения, больше того, преклонения перед учителем испарились без следа. И какой бардак тот устроил со злосчастными письмами!
– Audentes fortuna iuvat, – пробормотал Форбс. – Так-то оно лучше, – смилостивился Моррис. И спросил, желая напомнить о старых добрых временах: – А что на самом деле означает эта ваша латынь? – То, что вы правы, – ответил Форбс, затем встал с места и спросил полицейского, нельзя ли ему воспользоваться la toilette.
* * * После обеденного перерыва приехала Антонелла. Моррис поспешил навстречу, они обнялись. – E allora? – взволнованно спросил он. – Ну что, полиция их схватила? – Никто не пришел. Я прождала полтора часа. – Может, они узнали про засаду? – Но откуда? – удивилась Антонелла. – Ведь знала я одна. Форбс снова куксился на дальней скамейке, даже не поздоровался с дамой. – Я думаю, это была просто уловка, чтобы отвлечь внимание от арабов, – сказал Моррис. – На самом деле никто не брал Бобо в заложники, иначе прислали бы какое-нибудь подтверждение, что он находится у них. К немалому удовольствию Морриса – хотя в устах Антонеллы такое звучало, пожалуй, чересчур жестко – она ответила: – Если честно, после всего, что я узнала о Бобо, это не слишком меня огорчает. В ее словах была безнадежная горечь, которую смогло бы исцелить только море тепла и заботы. И тут полицейский вызвал «Мойриса Дэкуорса». Моррис поднялся со скамьи и по каменным плитам коридоров прошел в просторное, аскетичное и словно пустоватое, невзирая на публику, помещение. На высоких сводах сохранились остатки фресок. Разрозненные фрагменты полустертых лиц, крыло ангела и тут же рядом пышные розовые ляжки – все было разбросано по потолку в причудливом беспорядке, словно напоминание о том, как сложно восстановить реальные события во всей их полноте. На мраморном полу стояли угловатые пластиковые стулья, из угла доносился треск пишущей машинки. Очевидно, современность проникла и сюда, подобно жалкому моллюску, поселившемуся в благородной древней раковине. Трое судей – пожилой мужчина во главе и совсем молоденькие заседательницы смотрели на него с кафедры. На стене за их спинами, рядом со сломанным светильником и пластмассовым распятием, виднелся полустертый девиз: «LA LEGGE И UGUALE PER TUTTI». Ну конечно, закон для всех един… Морриса подвели к предмету, больше всего напоминавшему кухонный стул с кое-как приделанным микрофоном. Однако он восполнил эту прискорбную нехватку солидности, и когда председательствующий привел его к присяге, произнес слово «Клянусь» самым серьезным и торжественным тоном, на какой был способен. Опустившись на стул, он внимательно оглядел публику напротив и понял, что может без помех демонстрировать уверенность в себе и снисходительность: бояться ему было нечего, равным образом он ничего не имел против бедных ребят, уныло сидевших за соседним столом со своими адвокатами. Да, его имя Моррис Альберт Дакворт, родился в Актоне, Лондон, Соединенное Королевство, 19 декабря 1960 года. Да, сейчас он проживает в провинции – Верон, коммуна – Квинцано, по адресу Аре-Дзово, 10. Да, он знает обоих обвиняемых, хотя ему известны только их имена: Фарук и Азедин. |
