Один из сенегальцев перевел слова приятелю. Кваме сверкнул белыми зубами, испачканными в томатном соусе.

– Ну того, это мы должны вас благодарить, босс, – сказал он. – Вы для нас столько сделали.

Форбс наклонился к Рамизу, шепча что-то на ухо, и мальчик просиял.

– Теперь, что касается туалета, – продолжал Моррис, прервав благодарственный хор, – мастер приедет в три и все починит. До тех пор предлагаю вырыть яму в кустах за шоссе. А если кто не может обойтись без нормального туалета, тому придется терпеть до смены.

И поразился недоброму молчанию, вдруг повисшему после его шутливых слов.

– Это как? – мрачно осведомился Анте.

– На заводе, как же еще.

Кваме покачал головой:

– Тот туалет для нас закрыт, босс. Мистер Бобо сказал, мы свинячим. И прячемся там, чтоб не работать. А монтеры отказываются – прочищать черное говно.

И вновь тишина; только Азедин противно пощелкивал ногтем по зубам. Моррис испытал настоящий шок, затем похолодел от мысли, что его могут считать причастным к этому решению. Раз никто раньше не пожаловался…

– Так вам что, приходится бегать на мороз?!

– Нет, там il chien, – взволнованно объяснил второй сенегалец, путая итальянские и французские слова. – Кусит сильно, on ne peut pas.

– Собака, – поправил товарища Анте. – Мы не можем идти ко двору. Не успеть снимай штаны, сразу отгрызал задницу.

– Сук проклятый, – вздохнул один из ганцев, – переехал мне ногу. Злой дух. – И как же вы обходитесь?

– Да в бутылки ссым, босс, – ответил Кваме. – Срать совсем не дает.

– Но это же варварство! – Моррис обернулся к Форбсу. – Господи, и вы об этом знали?

– Я полагал… – неопределенно буркнул старик. Со следами томата на лиловом шелковом галстуке он выглядел неожиданно фривольно. – Volenti non fit iniuria, если вы понимаете, что я имею в виду.

Моррис не понял, но не стал уточнять. Он был вне себя от ярости. Жар кипел в теле. Так этот недоносок опозорил его перед людьми, а он и не догадывался! Сердце бешено колотилось где-то у самого горла, словно собираясь выскочить наружу. Встав из-за стола, он сбежал к машине и сломя голову помчался сквозь туман – заявить Бобо, что он, Моррис, будет собственноручно чистить сортиры, если понадобится, но расистским выходкам нужно положить конец. Это вопрос элементарного чувства товарищества, азы современной цивилизованности. Когда же Бобо объяснил, что несколько дневных рабочих приходили к нему жаловаться, отказываясь делить клозет с шайкой грязных эмигрантов, Моррис отправился в разливочный цех и по очереди побеседовал по душам с каждым прямо на его месте, под грохот машин. Расисты в полном составе оказались четырьмя женщинами в возрасте, хромым мужичком-наладчиком, – монголоидом дебильного вида, подростком в кресле-каталке и пятеркой девиц не старше шестнадцати, хихикающих в унисон.

В отупляющих винных испарениях бутылки одна за другой прыгали на конвейер, дешевые пластмассовые пробки ритмично прихлопывались к горлышкам. Моррису пришлось кричать, чтобы его расслышали и устыдились. Разве они не помнят, что один из трех волхвов был чернокожим? Тем не менее Христос принял его дары. И не учил ли Он преломлять Павла хлеб с язычниками? Все войдут в Царство Небесное – и белые, и черные, и красные, и желтые. В ушах его звучал голос матери. – Она разучивала с ним псалмы для воскресной школы, а папаша был поганым расистом. Возмущенный разум клокотал. Не сомневайтесь, африканцы не хуже вас умеют ходить в унитаз и заботиться о чистоте сиденья.