– И не забывайте, ваша собственная работа, – обиженно выкрикнул он, решив наказать недостойных, – во многом зависит от средств, которые зарабатывает для нас с вами своим трудом ночная смена. Времена пошли тяжелые, фирмы разоряются одна за другой, так что не стоит расслабляться!

Затем, спеша заручиться одобрением Мими, Моррис кинулся к машине – поговорить по телефону. Она, конечно, будет согласна. Пускай он иногда вел себя чудовищно, возможно, нарушал приличия и грешил дурным вкусом, порой бывал даже груб и уж точно – неотесан… но никогда, никогда не опускался до подобного свинства!

Он излил в трубку всю душу. Массимина, как всегда, отмалчивалась, но это его не обескуражило. Моррис чувствовал: придет время, и она выскажет все. Он не из тех, кто забывает о чувствах, если сразу не получит ответа.

Вернувшись на Вилла-Каритас («Домом Милосердия» окрестил Форбс их резиденцию), Моррис застал там пузатого типа лет шестидесяти в потрепанной охотничьей куртке и гетрах. Каменщик, он же плотник и водопроводчик, вскрывал киркой плиты на террасе. Скребя седую щетину на угловатой макушке, он заявил, что припоминает с точностью до метра-двух, где помещался отстойник, но отчего тот мог засориться, понятия не имеет. Дом большой, и система канализации рассчитана на семью из десяти-двенадцати человек.

Став в круг, все наблюдали, как мастер, сопя и ворча, взламывает пол. Тараканы разбегались по сторонам, словно мирное население под обстрелом – на фотографии, сделанной с воздуха. Наконец выглянула верхушка бетонного резервуара. Кваме с одним из земляков помог итальянцу поддеть и сдвинуть в сторону массивную деревянную крышку. Вместе с девятым валом умопомрачительного смрада в круглом отверстии показалось нечто загадочное. На бурой поверхности нечистот, поблескивая как жевательная резинка, бугрились десятки раздутых розоватых пузырей. Все разом уставились на странную пену. Азедин и Фарук обменялись многозначительными взглядами, юный Рамиз дико расхохотался. Но каменщик сердито замотал головой:

– Нельзя бросать гондоны в – сортир. Va bene! – Он укоризненно посмотрел вверх, на двух чернокожих, словно лишь те могли быть виновны в таком разврате и вандализме. – Только не в туалет! – повторил каменщик, повышая голос, будто надеясь вбить в головы чужаков – яростную итальянскую скороговорку. – Резинкам не место в сортире!

– Охренительно! – коротко и ясно высказалась Паола, когда услышала от Морриса эту историю и отсмеялась. – Наши деревенское старичье такое богомольное. Дед, небось, до сих пор крестится, как вспомнит эту жуть.

А ее эта жуть явно заводила. Моррис вспомнил полуобморочный восторг на лице Паолы, когда он позвал Кваме помочь тащить по лестнице новое приобретение, довольно симпатичный буфет восемнадцатого века.

– Bel ragazzo, – мечтательно произнесла она, – bello grande. Славный парниша, и такой большой.

Они сидели у телевизора. Лира стремительно падала, государственный долг цвел и колосился. На юге страны мелкого политика в обезглавили в мясной лавке, а на севере арестовали крупного политика. Диктор принялся зачитывать фамилии арбитров, назначенных на воскресные матчи высшей лиги. В ряде случаев выбор определенно оставлял желать лучшего. Но Моррис не прислушивался, продолжая переживать девальвацию и долги. Может, стоит поскорей перевести свои накопления в немецкие марки?

– Ну так что? – спросила Паола. – Кто-нибудь раскололся?

– Ты о чем?

– О презервативах.

– А… Нет, я не собираюсь вмешиваться в их интимную жизнь.

Она обняла мужа, чмокнула в гладкую щеку:

– Обожаю, как ты умеешь загнуть, Мо.