Пока Моррис мог размышлять о чем-то отвлеченном и изящном, ему не было нужды считать себя только незадачливым преступником. Перед ним была тяжелая задача – вечно приходится делать не только необходимое, но и кое-что сверх того.

– Я полагаю, раз похороны завтра с утра, семейный склеп должны отворить уже сегодня?

Антонелла вновь расплакалась. Перед нею лежала стопка свежих номеров «Христианской семьи», которые она, как видно, обязалась разносить по другим домам богатого поселка. Антонелла зарылась в журналы лицом и дрожала.

Подошел священник, неслышно ступая по гранитным плитам пола.

– Бедняжка очень расстроена, – шепнул он Моррису. – Только что приходила полиция и задала несколько неприятных вопросов.

– Как это – неприятных? – Моррису даже не пришлось изображать беспокойство.

– Насчет того, почему муж отсутствовал дома ночью.

– А… – он понимающе кивнул, искренне посочувствовав Антонелле.

В каком-то смысле он сделал для нее доброе дело, избавив от мерзкого Бобо, который вдобавок ко всему трахал заводскую шлюшку с животной кличкой. «Твоя Цуцу»!

– Да-да, понимаю. Просто кому-то ведь приходится думать и о практической стороне. Я, к сожалению, совсем не знаю, как здесь устроены похоронные дела, то есть, что берут на себя родные, а что – кладбищенская администрация.

Священник отвел его к окну, откуда открывался вид, призванный возмещать богачам тяготы их жизни: ультрамариновый бассейн, живые изгороди из лаванды и розмарина, трогательные садовые скульптуры посреди зелени, а вдалеке – дорога, вьющаяся по холмам к прекрасным башням и звонницам города: Санта-Анастазия-иль-Дуомо, Ла-Торре-деи-Ламберти. Такой вид мог бы искусить самого Христа, подумал Моррис, живи Он в наше время.

– Администрация кладбища берет на себя все, – объяснил дон Карло. – Они сегодня вынут другие гробы из склепа, а новый положат завтра на самое дно. За этим присмотрят.

– А зачем класть новый на дно? – Моррис уже знал ответ, но рассчитывал узнать больше, чем спросил.

– Чтобы когда придет время убрать из склепа самый старый гроб, освобождая место для других, он оказался сверху.

– А останки тогда кремируют, да?

– Да. – Больше священник не стал ничего говорить.

– Кстати, – продолжил Моррис, слыша, как за спиной мучительно сморкается Антонелла, – Я пытаюсь вывести extra-communitari, то есть парней из общежития… э-э, in regola. В люди, так сказать, – ну, там бумаги, и все такое. До сих пор не было времени, но с появлением на сцене полиции, вы понимаете, мне придется это сделать, иначе бедняги окажутся опять на улице, будут голодать и воровать.

Он сделал паузу, в которую учтиво вклинился дон Карло:

– Понимаю.

– И вот хотел бы знать, – торопливо продолжал Моррис, словно ему было не по себе, – не согласились бы вы, падре, посодействовать, когда дело дойдет, хм, до властей предержащих? То есть объяснить им, что речь идет об акте милосердия.

Каким же он стал итальянцем! «Un atto di carita» в его устах звучало так, будто он произносил это всю жизнь.