Возможно, что на мостике «Русалки» в это время находился не Иениш, а Протопопов, который в силу своего служебного положения не мог отдать приказание командиру «Тучи».

Тем временем к 9 часам ветер достиг силы девять баллов. Но барометр продолжал падать, а это значило, что надо ожидать худшего. К 11 часам корабли прошли Ревельштейнский плавучий маяк. К этому времени дистанция между «Тучей» и «Русалкой» составляла уже более четырех миль. Согласно показаниям служителей маяка «Русалка» прошла мимо них через полчаса после «Тучи». Лушков, по его словам, в этот момент снизил ход, так как в сгущавшемся тумане уже почти не мог разглядеть идущий позади броненосец. К 11.40 туман сгустился настолько, что «Русалка» совсем скрылась из виду. От Ревельштейнского маяка «Тучу» на тот момент отделяло уже около десяти миль. Лушков в последний раз различил в тумане слабые контуры броненосца – и все. С этой минуты броненосца береговой обороны «Русалка» уже не видел больше никто…

Потеряв из виду броненосец, Лушков вновь увеличил ход, опасаясь, что идущая следом «Русалка» может его таранить. Впоследствии, оправдывая свои действия, Лушков писал в газете «Новое время»:

«По мере приближения к Ревельштейнскому маяку ветер и волнение моря усиливались с каждой минутою; около 10 часов 30 минут мы встретили транспорт «Артельщик». Командир его, капитан 2-го ранга Мельницкий, незадолго перед нашим уходом вышедший в море, предпочел из-за свежести ветра вернуться обратно в Ревель. Сигнал о возвращении, который должен был последовать с броненосца «Русалка», ожидал и я, а потому у меня внимательно следили за всеми ее движениями. Конечно, трудно было лодке «Туча» идти назад против ветра и волнения, но до Ревельштейнского маяка, в случае приказания, я мог еще смело попытаться сделать это. Ревел ьштей некий маяк я прошел около 11 часов и, видя, что броненосец «Русалка», обогнув его, намного отстал от меня, приказал уменьшить ход, так как из-за наступившей пасмурности сигналов, если они и делались в это время, нельзя было разобрать.

В 12 часов, ровно в полдень, пошел частый, но мелкий дождь. Сразу наступила мгла, которая как пеленой закрыла броненосец, и с тех пор никто его больше не видел… Предоставленный самому себе, я не думал больше о возвращении; при усилившемся ветре (8 баллов) и волнении машина лодки «Туча» не могла бы уже выгрести, да и лодка подвергалась опасности быть залитой. Уменьшить ход и ждать броненосец «Русалка» оказалось также рискованным: с уменьшением хода попутное волнение начало бить в корму, и я легко мог потерять руль… «Туча» взлетала на вершину волны, нос или корма ее по очереди поднималась кверху и потом стремглав как бы летела в пропасть. Одним словом, было такое состояние моря, при котором ни один командир, если у него часть команды упадет за борт, не подумает спасать ее, чтобы не увеличивать число и так уже погибших людей. Чувствуя себя совершенно бессильным при подобных условиях быть чем-нибудь полезным для броненосца «Русалка», я решил дать полный ход машине и все внимание обратил исключительно на сохранение вверенной мне лодки и ста человек команды…»

В 12.40 «Туча» прошла Эрансгрундский плавучий маяк, в 13.50 – маяк Грохара, а в 15.00 уже бросила якорь на рейде Гельсингфорса.

Оценивая действия командира «Тучи» во время перехода, контр-адмирал Скрыдлов впоследствии заявил: «Капитан 2-го ранга Лушков утверждает, что из-за штормовой погоды он не мог бы оказать помощи «Русалке» в случае какой-либо аварии.