|
Я нахожу такой взгляд совершенно неосновательным и в устах командира военного судна чрезвычайно опасным. Неосновательным потому, что я не признаю в данном случае таких обстоятельств, которые устраняли бы всякую надежду хотя бы подобрать из воды погибавших людей. Но если бы даже «Туча» не имела возможности оказать прямую помощь, то капитан Лушков, присутствуя при ее гибели, избавил бы флот и все общество от чувства мучительной неизвестности о причинах этого ужасного случая… При другом образе действий капитана Лушкова все сомнения были бы рассеяны, они уступили бы место чувству сожаления о жертвах неизбежной в морской службе катастрофы. Капитан Лушков объяснил бы нам если не действительную, то возможную причину гибели «Русалки», или, по крайней мере, указал бы место ее гибели».
Прибыв в Гельсингфорс, Лушков отправил в Ревель телеграмму контр-адмиралу Бурачеку о своем благополучном прибытии, но о «Русалке» не упомянул ни единым словом. Почему? Не понятно. Согласно соответствующей статье Военно-морского устава он был обязан доложить о всех обстоятельствах соединенного плавания двух кораблей. Однако командир «Тучи» этого не сделал. Не явившись, как это положено, в день прибытия к командиру Гельсингфорского порта, Лушков только на следующий день отправил в штаб порта посыльного с рапортом о своем прибытии, но и в нем ни единым словом не упомянул о «Русалке». Почему не отправился Лушков лично с докладом, тоже не понятно. Вероятно, все дело в том, что в этот момент командир порта капитан 1-го ранга Вишняков находился по служебным делам в Петербурге и его замещал лейтенант Лебедев, а идти с докладом к лейтенанту, будучи в чине капитана 2-го ранга, Лушков посчитал ниже своего достоинства, а потому и ограничился всего лишь запиской. При этом командир «Тучи» нарушил не только букву устава. Доложи он гельсингфорскому начальству об отсутствии «Русалки», последнее могло бы немедленно организовать поиск пропавшего броненосца. Не многим лучше действовал и контр-адмирал Бурачек. Получив телеграмму Лушкова, он просто-напросто положил ее под сукно, тоже не поинтересовавшись судьбой «Русалки». Только 8 сентября Лушков отправил Бурачеку вторую телеграмму, в которой спрашивал: не вернулась ли «Русалка» обратно в Ревель, и ждать ли ему ее в Гельсингфорсе. Но эта запоздалая телеграмма не дошла до адресата: утром 8 сентября Бурачек ушел с «Первенцем» и «Кремлем» в Кронштадт. 9 сентября в 7 часов Бурачек с арьергардом отряда прибыл в Биорке. Он ожидал встретить там оба передовых корабля, но в Биорке никто ничего не знал ни о пропавшей «Русалке», ни о все еще находящейся в Гельсингфорсе «Туче». Что должен был делать в данной ситуации Бурачек? Разумеется, выходить на связь с Биорке и выяснять местонахождение подчиненных ему кораблей. Но ничего подобного контр-адмирал не делает. Он просто ждал прихода отставших кораблей, не предпринимая никаких действий. 9 сентября в 5.30 «Туча», так и не дождавшись «Русалку», покидает Гельсингфорс. Проходя шхерами мимо Роченсальмского порта, Лушков заворачивает туда и отправляет в Биорке на имя Бурачека еще одну телеграмму, в которой спрашивает флагмана: идти ему в Биорке одному или все же подождать невесть куда запропастившуюся «Русалку»? Эта телеграмма легла на стол Бурачека только утром 10 сентября и вызвала полное недоумение командира отряда, который до этой минуты пребывал в полной уверенности, что «Русалка» давным-давно стоит в Гельсингфорсе. Только теперь Бурачек начинает принимать меры, чтобы выяснить судьбу своего корабля. Он запрашивает Гельсингфорс: заходила ли туда «Русалка». Гельсингфорс присылает отрицательный ответ. Однако и теперь Бурачек остается верен себе: вместо того, чтобы сразу информировать о происшествии командование флота (а пропажа боевого корабля в течение трех суток – это уже самое настоящее происшествие), он продолжает бездействовать в надежде, что все еще обойдется и пропавший броненосец обнаружится. |
