Мое почтение с первой почтой,

30

Второго ноября я получил от Кэла телеграмму по линии ЗЕНИТ-ОБЩИЙ: БЛАГОДАРЮ ЗА КВАЛИФИЦИРОВАННУЮ, ЧЕТКУЮ ОЦЕНКУ.

После этого отец на какое-то время замолчал, что было весьма кстати. Объем работы для Ханта день ото дня возрастал. Майами захлестнули слухи, что вторжение на Кубу произойдет еще до выборов 8 ноября, и резко подскочившая в Гаване температура накатывала волнами и на флоридский берег. Агенты так и шныряли туда-сюда. В докладной, направленной Хантом отцу в Эпицентр, говорилось:

«Зенит» бездействует под напором целого полка шпионов-любителей, которые полагают, что для успеха дела не требуется специальных знаний, вполне достаточно элементарного кумовства, на которое они и делают ставку на Кубе. Разумеется, когда мы доставляем их на родину, они, похоже, ни с кем — кроме родственников и друзей — не контактируют. Не требуется классического образования, чтобы понимать, что не всякий друг — действительно друг, особенно в столь беспокойные времена. Да и вся история Mar Caribe никак не способствует забвению того факта, что и среди близких родственников в тропическом климате верность и вероломство проявляются примерно в равных и по-шекспировски масштабных пропорциях.

Ханту так понравилось собственное творчество, что он продемонстрировал записку мне. Я похвалил ее литературные достоинства, не слишком напирая на собственный вкус. В конце концов, он был прав. Мы теряли многих из наших молодых агентов. Агентурные сети в провинциальных кубинских городах сыпались то и дело, а те наши нелегалы, которым удавалось выходить с нами на связь, вполне соответствовали кислой хантовской аксиоме, что шпион, предоставленный сам себе, всегда сообщает в центр только то, что, по его мнению, от него хотят услышать. Слишком часто мы получали вместо информации оптимистические слухи. Я был вынужден давать оценку достоверности направляемых в Эпицентр отчетов, и чаще всего я оценивал ее в десять-двадцать процентов. То и дело попадались такие перлы, как «Камагуэй вот-вот взорвется», «Гавана бурлит», «Бухта Гуантанамо стала для кубинцев Меккой», «Кастро в глубокой депрессии», «Народное ополчение — на грани восстания»… Почти никакой конкретики, сплошная вода. В Эпицентре же мои доклады поступали к двум кретинам-солдафонам, которых я знал лишь под кличками ВИКИНГ и РЕЗЕЦ. Они были вечно недовольны моими оценками. «А вы уверены, что подаете материал в неискаженном виде?» — допытывались они у меня по телефону. Мне же оставалось лишь уверять их в том, что мы в «Зените» перелопачиваем тонны руды и хотя бы отдаленно напоминающее золото немедленно отправляем на север.

У Ховарда и прежде не было дня без неурядиц с «фронтовиками», но теперь его жизнь превратилась в сплошную нервотрепку. Самый молодой лидер — Мануэль Артиме — находился в лагере с Бригадой, и остальные не желали с этим мириться. Артиме был истый католик, и, пожалуй, наиболее консервативный из всей пятерки. В «Зените» распространился слух, что управление готовит его в будущие президенты Кубы. В результате остальные четверо стали требовать, чтобы их тоже отправили в ТРАКС. А Тото Барбаро продолжал визжать: «Вы только дайте нам двадцать миллионов, и все! После победы вернем. Мы сами купим катера и двинем на Гавану!»

— А как, — спрашивал Ховард, — вы собираетесь преодолеть на этих катерах кордоны нашей береговой охраны? Наберитесь терпения, — обычно добавлял он, — доверьтесь хватке тех, кто стоит за моей спиной. Бывший посол на Кубе Уильям Поули и другие состоятельные бизнесмены вроде Ховарда Хьюза и X.