«Сатана — это человек, у которого голова посажена задом наперед», — сказал Артиме.

Хант кивнул с глубокомысленным видом.

«Улыбчивый Джек», — произнес он.

Хант изменился, Киттредж. В нем всегда кипела злость — наполовину против коммунистов, а наполовину против того, что его достижения остаются непризнанными. Теперь же ненависть прорывается у него сквозь неизменную любезность. И когда это происходит, впечатление создается пренеприятное. Хант не должен показывать такую сторону своей натуры.

«Многие из нас, — заметил Артиме, — не имеют четкого представления о братьях Кеннеди. К примеру, на прошлой неделе братец Бобби взял меня с собой на лыжную прогулку. Не могу сказать, чтобы он мне не нравился. Когда он увидел, что я не умею кататься на лыжах, но готов съехать с любого склона и съезжал, пока не свалился, он смеялся до упаду и сказал: „Вот теперь я видел огонь на льду“.»

«Кеннеди умеют очаровывать тех, кого хотят перетянуть на свою сторону», — сказал Хант.

«Со всем уважением, дон Эдуарде, должен сказать, я верю, что брат президента серьезен относительно Кубы. Он говорит, что у него есть новые планы и он хочет, чтобы я возглавил их осуществление».

Хант сказал: «Я бы порекомендовал вам развивать собственную операцию. Когда у вас появятся частные спонсоры и вы избавитесь от опеки правительства, я знаю людей, которые помогут вам куда больше, чем если вы будете действовать на поводу у Кеннеди».

Артиме сказал: «Не люблю сложностей. Я слышал, как президент заявил:

„Настанет день, когда этот флаг возвратится в свободную Гавану“. Для меня это звучит как абсолютная поддержка нашего дела».

Хант улыбнулся. Отхлебнул из стакана.

«Я повторяю ваши слова. Сатана — это человек, у которого голова посажена задом наперед».

Артиме вздохнул.

«Не стану делать вид, будто у моих людей единое мнение насчет братьев Кеннеди».

«Я слышал, некоторые из вас не хотели вручать флаг Бригады Кеннеди».

«Мы по этому вопросу разделились. Это правда. Я сам не был уверен, что это правильно, — сказал Артиме. — Должен признаться, теперь, после того как Бобби взял меня с собой кататься на лыжах, я больше люблю эту семью».

«В самом деле? — спросил Хант. — А флаг, что вы вручили Джеку, — это был оригинал или копия?»

Вид у Артиме был самый несчастный. Он бросил на меня взгляд, но Хант повел рукой, как бы давая понять: «Все в порядке. Он из наших». Это меня удивило. Хант не из тех, кто безоглядно доверяет столь далекому от всех этих дел человеку, как я.

«Так это была копия?» — не отступался он.

Артиме наклонил голову.

«Мы пошли на компромисс. Сделали дубликат флага. И президенту Кеннеди вручили подложный. Я не рад такому обману. Часть той силы, которой мы наделили наш флаг, может теперь исчезнуть».

Хант был на удивление доволен таким ответом. И сейчас, по-моему, я понимаю почему. Поскольку это было рассказано ему не конфиденциально, а при мне, он считал, что может теперь поделиться новостью с другими. Киттредж, мои чувства к Джеку едва ли можно назвать устоявшимися, но от враждебности Ханта мне просто не по себе.

Ночью мне приснился необыкновенный сон, в котором Фидель Кастро и Мануэль Артиме вступили в спор. Артиме сказал: «Ты, Кастро, не понимаешь характера веры. Я здесь не для того, чтоб защищать богачей. Но я должен сострадать им, ибо Господь не простит им алчности. Господь бережет особое милосердие для бедняков.