Обнаружив, что хозяйка не собирается вставать с кресла, барон де Лонэ прервал свой монолог, чтобы предложить всем присоединиться к новоприбывшим. Мелани кивнула с явным сожалением и все-таки поднялась на ноги. Когда она взяла под локоть Исидора, он и сквозь ткань сюртука почувствовал, что рука у нее горячая, как будто бедную женщину одолел внезапно приступ лихорадки.

Следующие минуты оказались самым тяжелым испытанием за всю недолгую жизнь Лебрака. Если Фердинанд д’Орваль, которому его представили, повел себя сдержанно, но вполне дружелюбно, и было видно, что он хочет оказать радушный прием неизвестному кузену жены, свалившемуся как снег на голову, то поведение Павла Обланова было совершенно иным. Появление чужака в доме очевидным образом не понравилось славянину – или лжеславянину, как знать. Буравя Исидора инквизиторским взглядом, Обланов тотчас обрушил на него шквал вопросов о степени родства с хозяйкой, о предстоящем курсе лечения на курорте с горячими источниками в Вогезах и вообще о жизни. При этом он делал вид, что вопросы вызваны досужим любопытством, задавал их шутливым тоном, но у бедного Исидора сложилось неприятное впечатление, что его подвергли допросу с пристрастием.

Когда Мелани пригласила всю невеликую компанию в обеденный зал, юный полицейский уже был на грани нервного срыва и панически боялся выдать себя. Трапеза стала для него спасительной передышкой. Блюда, одно изысканнее другого, были восхитительно вкусными, а вина, дополнявшие каждое из них, и вовсе божественными. Что до застольной беседы, которую поддерживали в основном Лонэ и Обланов, она ограничивалась комментариями о недавних перестановках в правительстве. Обсудили также оправдательный приговор, вынесенный накануне молодым республиканцам, офицерам Национальной гвардии, которые были арестованы в декабре прошлого года во время беспорядков, сопровождавших судебный процесс над бывшими министрами Карла X. При обсуждении этой второй темы барон растерял свое добродушие и высказался со всей непримиримостью – мол, либеральная шушера не заслуживает никакого снисхождения, ибо любой ценой нужно пресечь возникновение новых беспорядков.

Исидор слушал вполуха, особо не вникая в эти разговоры. Его внимание было сосредоточено на измученных лицах хозяев имения и на левой руке медиума – у него на среднем пальце красовался тот самый массивный перстень-печатка, о наличии которого догадался Валантен Верн.

Прислуга уже начала убирать со стола тарелки с остатками десертов, когда наконец речь зашла о том, чего все ждали. Инициативу тут неожиданно перехватила баронесса де Лонэ. Она резко вышла из своего странного оцепенения, как нежить, воспрянувшая ото сна с первым проблеском луны. Глаза у нее заблестели, голос задрожал от сдерживаемых эмоций, когда она, порывисто повернувшись к Обланову, спросила, можно ли надеяться, что он, как и на прошлой неделе, вызовет сегодня дух несчастной Бланш.

Славянин ответил не сразу. Он, в свою очередь, повернулся к Фердинанду д’Орвалю, словно просил его разрешения. Хозяин имения ограничился кивком. Тогда Обланов взял слово с серьезным и торжественным видом:

– Мы долго это обсуждали, наш хозяин и я. Опыт, проведенный всеми нами вместе в прошлую среду, оказался весьма многообещающим, чтобы на этом остановиться. Мы продолжим наши старания. Более того, мы попытаемся раздвинуть границы возможного еще дальше. Сегодня вечером мы не просто вступим в общение с духом Бланш, но рискнем вызвать из лимба физическую проекцию усопшей.

– Вы имеете в виду призрак? – спросил Исидор, позволив себе нотку скептицизма.

Обланов метнул в молодого человека взгляд угольно-черных глаз; челюсти его сжались на мгновение, на губах заиграла насквозь фальшивая улыбка.