|
– Венарт положил на стол лист пергаментной бумаги, который сам собой свернулся в трубку. – Если мне удастся затянуть подписание договора до того, как Бардас Лордан покончит с Темраем, то мы будем иметь дело с ним, а не с каким-то другим хитроумным Сыном Неба. Ну, что? Вы можете предложить что-то лучшее? Если да, то я с удовольствием послушаю. Играть в дипломатические шахматы с этими мерзавцами мне не по силам, но если нам не удастся что-то придумать, то нас ждут очень, очень большие неприятности. Или вы не читали пункт об экстрадиции?
Ни Ветриз, ни Эйтли ничего не сказали: похоже, имя Бардаса Лордана заставило их о чем-то задуматься. – Ну так что, молчание знак согласия, да? Удивительно. Я уж и забыл, когда в последний раз удостаивался вашего одобрения. Спасибо. Мне и так хватает проблем с Вотцем и тем сумасшедшим из Гильдии, а тут еще вы… Эйтли вздрогнула, словно избавляясь от каких-то других, совсем не имеющих отношения к обсуждаемому вопросу мыслей. – Хорошо, – сказала она. – Но вообще-то, Вен, пытаться состязаться в уме и изобретательности с Империей, это… не очень умно и изобретательно. Ты же играешь на их стороне. Венарт кивнул: – Да, но я по крайней мере знаю это. Помнишь, сестричка, что говорил нам, бывало, отец? Сила человека, если обойтись с ней как надо, может стать его величайшей слабостью. Они прекрасно понимают, что запутали меня, сбили с толку, поставили в трудное положение. И мне надо оставаться таким до тех пор, пока Бардас не выиграет эту чертову войну. Постарайтесь взглянуть на всю ситуацию с точки зрения перспективы и увидите, что я прав. Эйтли поднялась. – Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – сказала она. – Только помни, что это политика, а не сделка по закупке сардин. Венарт застонал. – Знаю. И знаю, что ни на что не годен, не понимаю, что происходит. Черт возьми, мне и сардинами нельзя торговать, не то что страной управлять. Но ничего уже не поправишь. Эйтли положила руку ему на плечо, потом пересекла двор, направляясь к небольшой комнате, которую использовала как кабинет. Не то чтобы у нее были какие-то дела: все заглохло, она не могла связаться со своим начальством в Шастеле. А если бы и могла, ей нечего было им сообщить. Такое положение угнетало: все, чего она достигла удачей, упорным трудом и природными способностями, каким-то образом растаяло и утекло, просочившись между пальцами. Может быть… Да, люди покидали Остров, и она это знала. Поначалу они осторожничали, говорили, что уезжают за продуктами, загружали все, что могли, на корабли, и тихонько ранним утром выходили из Друца. И больше не возвращались. Теперь никто уже не притворялся, не опускался до лжи, не скрывал. С другой стороны, можно только удивляться тому, что лишь немногие, относительно немногие, сделали единственно разумное, убравшись с обреченного Острова. То же самое наблюдалось и в Перимадее, если не считать, что тогда лишь кучка пессимистов по-настоящему верила в падение Города. Она была одной из них, и сейчас снова пришло время сделать то же самое. Без стыда и сожаления, забрав с собой друзей, тех, кто согласится, и убраться отсюда спокойно и тихо, как Нисса Лордан, когда уехала из Сконы… Да, когда-то – она вспоминала это с отстраненностью историка – ей нравился Бардас Лордан. Очень нравился. Любила ли она его? Какой неточный, неряшливый термин. Она работала с Бардасом, делала все возможное, чтобы уберечь его, когда ужасы профессии начали сказываться на его рассудке, сходила с ума каждый раз, когда он выходил из зала суда, но никогда не показывала этого. Эйтли всегда уверяла себя, что знает его лучше других, понимает лучше других. Сейчас она могла, не погрешив против истины, сказать, что не любит Бардаса Лордана, но это не мешало ей постоянно думать о нем. |
