Лежа на спине, я смотрел в свинцовое небо, сложив руки на груди и качаясь в такт качки корабля. Мысли текли вяло, сказывалось обезвоживание от такой внезапной морской болезни, которая поразила меня уже на второй день плаванья. Но, если вначале она протекала в довольно легкой форме, хотя и доставляла определенный дискомфорт, то, когда начался шторм, а случился он через неделю после выхода «Екатерины» из Кронштадта, я впервые в жизни понял, что ждет в аду грешников. Желудок не хотел задерживать в себе ничего, даже вода сразу же выливалась наружу, и я на полном серьезе думал, что могу сдохнуть элементарно от голода.

Духота, стоящая в капитанской каюте, которую отдали мне в безраздельное пользование, усугубляла мое далекое от совершенства состояние. В общем, нет ничего удивительного в том, что я в конце концов переселился на палубу, проводя на воздухе целые дни, куда велел притащить матрас, пару одеял и ведро, с которым по мере усиления шторма в последние сутки практически не расставался. Прончищев привязал меня к мачте два дня назад, когда очередная волна чуть не смыла меня с палубы, развязывая лишь в тех случаях, когда мне нужно было все-таки спустится в каюту. С этого времени рядом со мной постоянно кто-то находился. Даже не знаю, каким образом моя свита установила очередность, может быть, в кости играли на дежурства, потому что дежурили не равными промежутками времени, а как придется. И так получилось, что со мной почти все время находились: Румянцев, Криббе, Суворов, которого отец притащил прямо перед отплытием и чуть ли не силой навязал мне, а сам тут же умчался догонять уехавшего уже далеко Бутурлина, и Турок. Мне было все равно, я слишком измучился, чтобы обращать внимание на то, что кто-то сидит рядом со мной на соседнем матрасе, но наличие рядом живого существа действовало успокаивающе, и я был рад, что меня не оставляют надолго одного.

Кроме меня отвратительными моряками оказались: Штелин и Георг Гольштейн-Готторпский. Когда принц свалился с тяжелейшим приступом рвоты, я понял — вот оно самое настоящее семейное проклятье. Только вот в отличие от меня они предпочитали страдать в своей каюте, отравляя тем самым жизнь не только себе, но и трем своим вынужденным соседям. Я же уходил с палубы лишь в том случае, когда промокал настолько, что боязнь подхватить пневмонию становилась сильнее тошноты, да на ночь, потому что ночевать на палубе особенно в шторм опасно в тройне, и меня бы все равно утащили, применив силу, если бы я начал оказывать сопротивление. Никакие мои слова про то, что свежий воздух хоть немного, но облегчает жуткое состояние, в отношении страдальцев не работали. Напротив, Штелин и Георг всячески пытались уговорить меня запереться в духоте, на что были посланы так далеко, что даже боцману стало неудобно.

— И они хотят заставить моряков пить отвратительный отвар или жрать кислые лимоны? — пробормотал я, продолжая глядеть в небо, после того, как вспомнил о своих уговорах образованных людей, которые к тому же обязаны были мне подчиняться беспрекословно, хоть ненадолго покинуть офицерскую каюту, в которой уже отчетливо ощущался запах рвоты.

— О чем вы бормочите, ваше высочество? — я скосил глаза на Криббе, все еще сидевшего рядом со мной. Его голос звучал хрипло, все-таки холодной, в меру соленой воды Балтийского моря он наглотался вдоволь. Качка постепенно успокаивалась, и я рискнул сесть. Странно, но тошноты не ощущалось. Я повернул головой направо-налево, и прислушался к себе. Тошноты не было, словно эти дни, заполненные морской болезнью, мне привиделись. — Так, о чем вы бормотали, ваше высочество? — повторил вопрос Криббе, и я повернулся к нему уже более осознанно.