И в этой полной темноте я увидел как передо мной загораются один за одним алые глаза с вертикальным зрачком:

— Пока я с тобой, ты не подохнешь, падаль. Давай, дергайся, шевелись! Стучи сердечком! Шевели лапками! Глотай воздух! Ты сдохнешь, только когда я разрешу! Давай.

Удар изнутри запустил мое сердце снова.

И я очнулся, второй раз за неполные сутки. В пламенеющем небе мерцали крупные звезды. Их же не должно быть видно… Как так…

Сян потом сказала мне, что получив высоковольтным кнутом в тело я сначала бился от разряда, потом замер так, что Сян решила, что — вот и все. А потом сквозь одежду засветом сотни алых огней у меня на теле, там где шрамы усеяли мою кожу, сотни алых лучей ударили во тьму, я закричал нечеловеческим голосом, поймал кнут голыми руками и, намотав его на руку, потащил упирающегося Тао к себе вплотную, раскрыл рот и пальнул ему в лицо струей алого огня, как Годзилла.

Наверное, не будь Тао ци-практиком, тут его башка дурная и отлетела бы напрочь, а так — только волосы испарились, да кожа с лица сползла до зубов.

Тао укатился туда, откуда пришел, а кнут его остался у меня в кулаке.

А я сам о том моменте ничего такого не запомнил, кроме непонятных алых глаз во тьме и невнятного нечеловеческого бормотания.

Бред. Загрузка режима годзиллы какая-то…

В общем, высокие договаривающиеся стороны обменялись любезностями в рамках протокола. И кто знает, куда бы обмен любезностями мог нас завести, но тут нас грубо и разогнали. Явилась вызванная бабулей Хо подмога с Центрального рынка.

— Так! Эй, горячая шпана, а ну тихо! Стоять! А ну, разошлись! Вы направо, а вы налево!

Это был здоровый мужик, пришедший из темноты, в соломенной конической шляпе, шелковом халате треснувшем на плечах, шире лимузина, седой, но бодрый, и глаза добрые, и кулаки размером с мою голову. Когда говорят что добро должно быть с кулаками, имеют в виду вот таких монстров как раз. У такого добра не забалуешь.

Он поймал братка, который то ли не услышал, то ли проигнорировал его предупреждение, а зря. Дядька его поймал за шкирку и небрежно бросил в темноту, как нашкодившего котенка. Там, куда браток улетел, долго ещё грохотало и обваливалось, а сам братуха так назад и не вышел, что характерно.

Дядька кивнул бабуле как старой знакомой:

— Бабуля Хо. Очарован, как всегда.

— Ох, вы мне льстите, надзиратель Ди! — да наша бабуля реально засмущалась!

А ещё услышав это имя, оставшаяся на ногах братва забеспокоилась, заозиралась! Наслышаны, видать.

Надзиратель Ди бросил в их сторону угрюмый взгляд и пророкотал:

— Не вынуждайте меня применить силу, детки.

Ага, а до того это что было? Предварительные ласки?

— Ты! — заорал мне Тао показавшись из-за спин братков. — Верни мой кнут!

В этот момент меня ещё трясло и хотелось помереть не вставая из коляски.

— Вот этот, что ли? — хрипло переспросил я поболтав концом кнута в воздухе.

— Этот! — выкрикнул Тао.

— А вот хрен тебе, — с полным удовлетворением ответил я ему.

Тао с визгом втянул в себя холодный ночной воздух и…

— Всем стоять, я сказал.

И все встали. И Тао тоже. Ди не орал. Но всех просто парализовало. Когда говорил надзиратель, всё вокруг настороженно замирало, мало ли, вдруг у добра с кулаками именно к тебе появились вопросы…

— Не гневите меня, детишки, — с недобрым спокойствием произнес надзиратель Ди, медленно поднимая руку и сжимая чудовищных габаритов кулак.

Огромный роскошный шаодань пылал в его кулаке, озаряя ярким светом всю округу. Циановые братки, отбрасывая дополнительные короткие тени, явно почувствовали себя окончательно не на своем месте.

Надзиратель, насупившись, огромной ладонью потащил край широкого рукава по правой руке вверх, обнажив второй сияющий шаодань в запястье, третий в предплечье, следующий в локте, потом в плече и на уровне ключицы.