— Полезными, сын мой. Ты так долго находился вдали от этого мира, что успел забыть разрушительную силу, которой может обладать одна-единственная человеческая слабость!

— Я… я не человек, отец мой. Мне трудно разобраться в этих слабостях.

— Конечно… конечно. Просто разыщи Красную и понаблюдай за ней. А я уж сам решу, что и как мы сможем использовать, — рассеянно пробормотал Калона. — Но сейчас, чтобы не скучать в ожидании очередного приказа Неферет, — он весь скривился, произнося это имя, словно сам звук его был ему отвратителен, — я проберусь в царство снов и преподам Зои, а заодно и Неферет, урок игры в прятки.

— Да, отец мой, — ответил Рефаим.

Калона молча смотрел, как его сын распахивает стеклянные двери и выходит на каменную крышу.

Рефаим прошел по балкону к невысокой балюстраде, ограждавшей край крыши, перепрыгнул на узкий карниз. Здесь он распахнул свои огромные черные крылья и медленно, грациозно, поплыл в ночном небе, пока не скрылся далеко внизу.

На миг Калона позавидовал сыну. Ему бы тоже хотелось, спрыгнуть с крыши этого огромного небоскреба под названием «Майо» и ринуться в черное, хищное небо, чтобы охотиться, искать и находить!

Но нет. Этой ночью его жала другая охота. Пусть ради нее ему не придется подниматься в небо, однако в конце его все равно ждало неизбежное удовольствие.

Чужой ужас может быть таким приятным.

Калона вдруг вспомнил Зои такой, какой ни дел ее в последний раз. Это было в тот самый миг, когда его душа исторглась из Потустороннего мира и вернулась обратно в тело. Ужас тогда испытывал именно он, и у него были на то причины. Он не сумел удержать душу Зои в Потустороннем мире и не смог убить ее. Отныне Тьма, на основании клятвы Неферет, скрепленной ее кровью и его согласием, могла заполучить его целиком и захватить в плен его собственную душу.

Калона содрогнулся. Он уже давно был связан с Тьмой, но никогда не давал ей власти над своей бессмертной душой.

Путешествие в Потусторонний мир было для него крайне мучительным. Дело было не в боли, которая оказалась не так уж невыносима, хотя, конечно, ужасна. И даже не в ощущении полной беспомощности, хотя щупальца Тьмы плотно оплетали все его тело. Страшнее всего оказался безнадежный ужас, вызванный отказом Никс.

«Простишь ли ты меня когда-нибудь?» — спросил он у Богини.

Ее ответ ранил Калону гораздо страшнее, чем клеймор Старка.

«Если когда-нибудь ты станешь достоин прощения, то сможешь попросить о нем. Но не раньше»

Но самый страшный удар нанесли ему следующие слова Никс: «Сейчас же ты уплатишь долг моей дочери, а затем вернешься в мир к ожидающим тебя последствиям твоих деяний. И знай, мой павший Воин, что не только твоему телу, но и духу, запрещен вход в мое царство».

С этими словами Богиня бросила его в тисках Тьмы, не удостоив даже взглядом. Это было даже хуже, чем в первый раз. Когда Калона пал с небес, у него был выбор, а Никс не была такой холодной и равнодушной. Но теперь все изменилось. Калона знал, что ужас этого окончательного отпадения от Богини будет терзать его целую вечность — как и сладкая горечь последнего взгляда на Никс.

— Нет. Я не стану думать об этом. Это было очень давно. Никс перестала быть моей Богиней много веков назад, и я больше никогда не стану ее Воином, и не захочу быть для нее вторым после Эреба! — прошептал Калона в ночное небо, глядя вслед удаляющемуся сыну, а потом захлопнул дверь в холодное зимнее небо, одновременно закрыв свое сердце для Никс.

Встряхнувшись, Бессмертный прошел через весь пентхаус мимо разноцветных витражей, деревянной барной стойки, свисающих с потолка светильников и бархатной мебели, и очутился в роскошной спальне. Он посмотрел на закрытые двери ванной, из-за которых доносился шум воды, наполнявшей гигантскую ванну, в которой так любила нежиться Неферет.