Пока эти мысли боролись в Людиной голове, Люда была уже далеко от музыкальной школы. Она шла по чужим дворам, которые привели её в её собственный двор. Тут пришла совсем уж неудобная, неуютная мысль: «А вдруг мама узнает, что я не пошла в музыкальную школу?» И тут же другая, услужливая и удобная: «А откуда она узнает? Я же не собираюсь ей говорить. Пока. А скажу потом, когда с музыкой всё будет кончено. Тогда уж придётся мне вытерпеть большой скандал. Это точно. Но — потом, а не сейчас. «Потом» наступит ещё нескоро».

Хоть бы никто её не встретил и не было лишних вопросов: «Люда, ты разве не на музыке? А почему ты не на продлёнке, если ты не на музыке?» Люди задают слишком много вопросов. Люда решила спрятаться за ящиками в углу двора и подождать, пока можно будет пойти домой.

За ящиками было темновато, как будто сумерки наступили здесь раньше. Люда сидела на одном ящике, положив портфель с нотами на другой. Теперь её никто не видит, а она сквозь щели в ящиках видит весь двор. Вон Грохотова выводит свою собаку. Вон Денис мчится сломя голову — смешной человек. Всё бегом, бегом, а толку мало. Зачем бежит, куда спешит?

Люда вздохнула. Она никуда не спешит и никогда не бежит. А толку тоже что-то не очень много. Музыка, волшебные звуки… Навязалась ты, музыка, на бедную голову Люды Обручевой. С чего мама взяла, что у её Люды способности к музыке? Люда, когда посуду моет или мелкие вещи стирает, иногда поёт себе под нос какую-нибудь песенку. И что? Кто не поёт? Все поют. Но не всем покупают чёрное пианино. И не всех записывают в музыкальную школу. И не на всех учительница по классу фортепьяно Раиса Михайловна смотрит не то с жалостью, не то с презрением. И говорит: «Способности можно развить. Но для этого нужно терпение. Труд, труд и ещё раз труд». Она говорит это всему классу, но Люда знает, кого она имеет в виду больше всех.

Ветер покачивает стенку из ящиков, Люда не пойдёт больше в музыкальную школу. Придётся тёте Клаве и дяде Серафимычу обойтись без полонеза Огинского. И без «Цыганочки» тоже. Хватит с них пирогов и варенья.

А мама? А папа? А пианино? От этих мыслей Люда сморщилась, как будто ела лимон. Их надо было поскорее прогнать, эти мысли, и Люда вытеснила их из своей головы другими мыслями. Маму можно уговорить, и папу тоже, в общем, можно уговорить. Надо только уговаривать их по отдельности — вместе они сильнее. Маме она будет жаловаться на переутомление. Папе — на унижение: она в музыкальной школе — последний человек. Разве подходит им, Обручевым, быть последними?

А маме она скажет: от гамм и нудных упражнений голова болит. В понедельник не болит, а во вторник и пятницу, как на музыку идти, так сразу голова болит. А пианино можно продать, есть такой специальный музыкальный комиссионный магазин, Люда узнавала.

И она, конечно, победит их. И опять будет квартира как квартира. Сервант на своём месте, и книжный шкаф — на своём. А то стоит это пианино, нахально заняло всю стену.

И тут Люда, сидя в своём укромном домике из ящиков, видит: идёт через двор Женя Соловьёва, несёт в руке нотную папку, а другой рукой держится за своего отчима. Он шагает с ней рядом, походка у него неровная, под мышкой он несёт длинную пачку с макаронами — хозяйственный какой. Покачивается на ходу. Может, ему скользко? Может, заболел? Да он просто пьяный. И Женя ведёт его домой.

Люда сидит как раз под их окнами. Они проходят рядом с ящиками и не видят её. Она слышит, как отчим говорит:

— Опять ящиков наставили, белый свет загородили! Если мы живём на первом этаже, значит, мы не люди? Сейчас я эти ящики сокрушу!

Люда замирает, по животу бегут холодные мурашки. Сейчас он повалит её домик, ящики посыплются на Люду.