– И эта "случайность" на совести Эрлана Лой! – постановил Маэр, и махнул рукой детту – свободен. – Он множил ложь, и от нее гибли невинные!

Вейнер влетел в город, радуясь, что защита Нерса все еще воспринимает его как одного из жителей и не создает препятствий. Ночной кросс значительно вымотал его, но хоть был не напрасен. По улочкам Шах уже плелся, с трудом переставляя ноги. Дал себе передышку – умылся. И огляделся – тишина, никого. Правда Ежи шатает позади, но все равно страж не отстал.

– Отдыхай, – бросил ему и заставил себя вместо того чтобы посидеть и расслабиться хоть пять минут, двинуться на поиски своих. Он увидел собравшуюся толпу, как раз, когда Маэр оглашал следующий пункт обвинения.

– Эрлан Лой, ты презрел законы семьи и сожительствовал с девицей из светлых, а после, обманным путем, применив право не по праву, принудил к узам изначальную рода Лайлох, – прогремело над площадью.

Вейнер протиснулся и вытянулся, пытаясь увидеть, что происходит. Заметил брата, стоящего на колене, поникшего, как раздавленного, и бодрее, уже наплевав на вежливость, растолкал светлых, встал в первом ряду. И замер – Лой был бледен как смерть, но и Эрика, которую придерживал Май, выглядела не лучше. Само судилище Шаху показалось издевательской сценкой, а вот висящий в воздухе шар, выказывающий физиономию весьма симпатичной девицы, подтверждал слова Дейндерта и приводил к одному выводу, сразу многое и объясняя и ставя на свои места.

Эран играл желваками, упорно сохраняя молчание. Ему нечего было ответить на последнее обвинение, и он боялся даже почувствовать взгляд Эйорики. Был уверен, что он полон презрения. И он принимал его. Она хранила себя для него, а он не смог, не устоял и был с другой. Да, не любил, но что это меняет? Он оскорбил и унизил ту, что согласилась стать его. И в этом контексте насильное применение права выглядело особо кощунственно.

По толпе шло гудение, светлые откровенно возмущались, хоть и старались сдерживаться. Слишком много обвинений, слишком тяжких, и спору нет – Маэр прав, вынеся это на открытый суд и тем, дав понять, что приговор будет однозначен.

Эхинох ждал ответа от Лой, но тот и взгляда не поднял – стоял покаянно и прятал лицо.

– Обвинение признано! – огласил и притянул к себе шар. Он лег ему на ладонь уже обычным, маленьким шлифованным хрусталем.

– И так, Эрлан Лой! – встал Маэр, и все стихли. – Ты признан виновным во многих злодеяниях. Ты попрал все законы и множил ненависть, усиливая раздоры и сея ложь. Ты сам стал ложью, и пришла пора остановить ее. Отныне ты лишаешься права и становишься изгоем. Тебе больше нет места среди нас. Твоя ветвь будет пресечена! – грохнул тростью по камням.

Хранитель протянул руку в сторону виновного и, Эрика больше не смогла сдерживаться. Оттолкнула Майльфольма и выступила вперед.

Маэр моргнул, растерявшись. Эрлан вскинул взгляд, не понимая, что он мешкает и почему не приводит приговор в исполнение. И заметил жену. Та стояла возле круга и смотрела на него в упор, и никакого презрения в глазах не было. Зато четко поступала то, что задумала.

– Нет! – вскинулся, выставил ладонь, не давая пройти. – Не смей! Не подходи! Уберите ее!! – закричал, требуя помощи советников. Эхинох и Ристан переглянулись, не решаясь что-то предпринять. Таш замер, наблюдая за девушкой, а Нерс вздохнул, отворачиваясь – не его право идти против свободной воли, пусть она и сверх возмутительна. С другой стороны – это его мнение, а у Лайлох оно другое, как возможно, у Таша или даже Маэра.

– Не подходи, Эя! Уберите ее!! – крикнул уже стражам. Он был вне себя и, девушка замешкалась, не понимая, что с ним. Все это время он был подавлен, но молчал и вел себя стойко, а сейчас готов рвать и метать, кричит, как с ума сошел и лицо кривится от бессилия и отчаянья.