Помолвка – формальность. Все знали, что она ничего не будет значить, если за три месяца молодые не потянутся друг к другу и не соединятся.

Эрлан был уверен – помолвка канет, рассыплется. Через три месяца можно будет снять знак союза и вернуть в дом невесты. Но даже три месяца пут казались ему немыслимо большим сроком.

Он не мог перечить старшим, но его взгляд упорно уходил в сторону выхода, к свету что шел с улицы. Там была свобода, там, далеко от дейтрина стоял мельберн – заведение для мальчиков, где друзья Эрлана еще занимались с деттами, еще бились на мечах и учились руководить собой.

Он понимал, что женщины – святое, что желание отца – закон, что есть слово "надо", что есть долг… Но как хотелось вскочить и поперек всему убраться, убежать к друзьям в мельберн и вновь взяться за меч и по ночам устраивать тайные соревнования, играть в лиду, прячась от товарищей.

Зачем ему жена? Он не готов к ответственности и за себя, не то что за нее, не хочет.

За оградой Лейда, верная и резвая. Вскочить бы в седло…

И вскочил с колен, как только жрец повесил ему на шею знак союза. Как груз тяжелый амулет, но только б за ограду выбраться и долой его – в траву.

Он первым стремительно покинул святилище и не заметил, как качнул головой жрец, осуждая юнца. И не видел, как невеста смотрит не ему в спину, а в лицо собственного стража. Как этот взгляд замечен ее родней и та, одергивает девушку.

Он шел к лошади, стремился вон из дейтрина. Стайка невест, пересмеиваясь, оглядывала его, обсуждала и тем подгоняла шаг.

Эрлан вылетел из ворот и сбил девчушку. Та рухнула на ягодицы как шла – с гордостью выставив зажатый в кулачке букет однодневок, обычных сорняков. Взгляд девочки был растерянным и только.

Парень смутился – чтобы не было, его не оправдывает увечье ребенка.

Он подал руку:

– Извини.

Девочка не смело вложила свою ладошку и засмеялась. Эрлан замер. Тепло и нежность шли от руки девочки, как укус ядовитой карсты, от которого умираешь медленно, впадая в блаженство и онемение. Токами что-то неведомое и сладкое разливалось по жилам от ее смеха,

Парень потерял дар речи. Смотрел на девчушку, забыв, куда шел и зачем и чувствовал желание вот так и остаться, стоять истуканом хоть век, только пусть она будет рядом.

– Ты кто? – прошептал. Знак ее рода еще лишь проявлялся меж бровей и был неуловим. Мала, куда он лезет, что с ним? Не сдурел ли?

– Эйолика, – чуть улыбнулась девочка. Ее глаза как звезды горели, а в них лукавство, непосредственность дитя и доверчивость, любовь ко всему миру, сплетенная с любопытством.

Девочка убрала руку и обошла парня, не спуская с него взгляда. Так и шла в ворота голову сворачивая, и он не отставал – следил за ней взглядом, забыв обо всем, не видя ни невест, ни жреца, ни гостей, ни родни.

– Надеюсь, ты не говорил с ней? – рука отца сжала ему плечо, приводя в себя. Эрлан вздрогнул и очнулся, нахмурился, почувствовав вину. Голову склонил.

– Спросил… как звать, – признался.

Мужчина стал темнее тучи лицом. Жрец вздохнул:

– Вот что бывает, когда сводят тех, кто в пору не вошел. Беда, Аркарн, не быть этой помолвке.

– Не каркай!

– Успокойся, – влез Инари обнял за плечо поникшего племянника:

– Она – дитя, ты понимаешь? Ей до дейтрина еще столько, сколько тебе до Мормута пешком.

Эрлан сжал зубы, а взгляд наперекор всему стремился в ворота, где скрылась девочка.