Полина поняла, что сделала ложный ход, схватившись вместо ферзя за пешку. На ее счастье, Алексей Фомич Григоренко оказался таким лапочкой, что через полгода, на исходе своих шестидесяти лет, оставил ее молодой вдовой. Правда, в четырехкомнатной квартире.
Выплакав солено-сладкие слезы, фея желаний обнаружила себя в объятиях генерала Чародеева, героя афганской войны, чьи популярные в народе усы приятно щекотали ее самолюбие. Бравый воин сошел от Полины Григоренко с ума: посылал ей корзины цветов, водил по дорогим ресторанам, даже начал писать стихи и в конце концов разошелся со своей женой, чтобы навеки припасть к ногам юной вдовы. Полина поставила бархатную туфельку на его лысеющий череп и стала прозываться Чародеевой. И все бы ничего, да одна беда: быть министром обороны генералу Чародееву не светило, к распродаже оружия его и близко не подпускали, да и армии у него уже не было. Ясно стало, что муженек сможет стянуть разве что лишний китель с погонами на интендантском складе. Кроме того, ляпнул он где-то что-то патриотическое и вовсе впал в немилость. Отставка его из армии совпала с отставкой и у супруги. Героический Чародеев поначалу схватился было за именное оружие, как и положено, но потом припал к ногам любимой жены, умоляя не уходить. Куда там!..
На горизонте уже маячил один из баронов платных московских туалетов Олег Кожухов. Вот где были и деньги и перспектива. От него, правда, попахивало общественной канализацией, но это временное неудобство скоро затмил другой запах — старинной мебели и антиквариата. Молодой круглотелый коммерсант вовремя сменил свое сортирное амплуа, вложив весь заработанный капитал в немеркнущие шедевры прошлого. Туалетный барон угадал (не без подсказки Полины): это оказалось самым прибыльным и устойчивым делом, надежным в любом обществе. Не учел он лишь одного. Аппетиты Полины были гораздо шире его собственных. А роль верной и покорной спутницы жизни ее мало устраивала. Ей грезился весь мир, лежавший у ее ног, мир безраздельной любви и бесконечного коварства, подобный карнавалу в Венеции, где можно менять, маски и оставаться неузнанной.
Полина вновь набрала номер телефона Сергея, и на этот раз ей ответили. Голос звучал как-то излишне бодро, словно человек ерничал:
— Пока нет. Ждем-с. Что ему передать, милая барышня?
— Ничего, — холодно ответила Полина и повесила трубку.
Ей показалось, что говоривший с ней и есть сам Сергей. Но если он такой притворщик, то с ним вообще трудно иметь какое-либо дело. И все же она решила позвонить попозже еще раз, последний. Ей не хотелось так легко упускать добычу.
Прожарившись на солнце часа два, Сергей Днищев распрощался с другом-фотографом и его питоном, но заработанную долю брать не стал; наоборот, сунул Гене пятьдесят долларов — за удостоверение. Сам же поехал к родителям на Якиманку, набрав по дороге всяческих фруктов и овощей в целлофановые пакеты. Пенсия у стариков была настолько символической, что ее не хватило бы даже на прокорм кошки и собаки. Но и отец и мать рассуждали одинаково: пусть плохо, главное, чтобы не было войны.
— Нет уж, пусть лучше война, чем такая скотская жизнь, — убеждал их Сергей. — Ведь народ гниет и пухнет, а просвета нет. Сколько же можно терпеть?
— Сколько нужно, столько и будем терпеть, — отвечал отец, а мама согласно кивала головой, хотя оба ненавидели пробравшихся на Олимп власти воров и негодяев. Но по древней, въевшейся в кровь и плоть русского человека привычке они считали, что любая власть — от Бога, какому народу в радость, а какому — в наказание за грехи его. А может быть, они просто испытывали гнет беспощадной старости, когда тишина и покой прельстительнее всех земных благ. Но Сергей был молод и полон сил и не хотел смириться с участью жертвенного козла, ведомого на убой. Еще хватит сноровки боднуть кого-нибудь напоследок рогами. |