Она сбросила с головы платок.

— Не вздумай меня ревновать, ты мне не муж!

Парень застыл и испуганно уставился на Пакизе.

— Ну? — прикрикнула она и уже хотела выругаться, но взглянула на него — и гнев прошел. В мягком желтом свете керосиновой лампы парень походил безусым лицом на хорошенькую девушку и стоял — сама покорность.

Она обняла его.

— Если хочешь, я уйду, — сказал он.

— Нет, не хочу. Обними меня, ты — умеешь?

…Когда Пакизе снова зажгла лампу, ей бросились в глаза разутые ноги парня.

— Вы только поглядите на его носки, — не утерпела и съехидничала она. — Носки рваные, а еще по бабам шляется!

Парень залился краской до самых ушей. Он всерьез обиделся.

— Уйду я, — угрюмо сказал он.

— Смотри, пятки не потеряй! Снимай носки-то!

— Зачем?

— Снимай, говорю.

Пакизе села штопать ему носки.

Весь день Фаттум, отец и тетушка Марьям работали в огороде. Они и обедали вместе. А потом отцу захотелось вздремнуть, и он ушел к себе. Старая Марьям прилегла в кухне, и Фаттум осталась одна. Фаттум была довольна. У старухи — у моей свекрови, тут же поправила себя Фаттум — сон крепкий. И Фаттум останется наедине с вещами Кемаля, будет мечтать, воображая, что она вместе с Кемалем, что они муж и жена.

Фаттум тихонько прошлась по комнате, подошла к висевшей на стене одежде Кемаля и погладила его костюм. Отвороты брюк были выпачканы в грязи. Она почистила костюм и нежно прижалась к нему щекой. Ей не хотелось, чтобы «свекровь» видела ее за этим занятием, она пугливо озиралась, но старая Марьям сладко дремала.

Забыв о времени, Фаттум стояла перед фотографией Кемаля и мечтала.

Она станет его женой… Только бы сбылись мечты — она посадит Кемаля в уголке и все будет делать сама. Она не станет ему докучать — пусть ходит, куда хочет; пусть ездит в город, сидит в кафе, играет в карты или нарды… Она будет возиться по хозяйству и работать с такой охотой, с душой…

Почему он не обращает на нее никакого внимания? Что а нашел в этой городской? Она же видела ее, и очень близко. Ничего особенного. Стройная девушка, что верно, то верно, да еще платье в цветочках. Может, только побелее ее… Конечно, им, городским, нехитро быть белыми да нежными. А попробовали бы они подняться до восхода и весь день жариться на солнце — небось бы тоже почернели! Фаттум подошла к зеркалу. Стояла долго, пристально разглядывая себя спереди, сбоку, в полуоборот… Что в ней плохого?

Она снова подошла к одежде Кемаля, снова погладила рукой его костюм, подняла носки, валявшиеся под вешалкой. Старые носки Кемаля. Он выбросил их. Фаттум натянула носок на руку — рваный. Она стала искать иголку с нитками, чтобы заштопать носки и сделать Кемалю сюрприз. Не нашла. Сходить разве домой?

Фаттум, осторожно ступая, прошла мимо спавшей Марьям и быстро зашлепала стоптанными башмаками по грязный дорожке.

Дождь, дождь! Ну и пусть себе идет дождь, пусть хоть снег сыплет. Фаттум нашла чем услужить Кемалю, и сердца радостно билось.

Отец сидел и курил.

— Кемаль пришел?

Дома они говорили по-арабски.

— Нет.

— Обед ему надумали варить? — От Дакура не укрылось волнение дочери, ее ищущий смущенный взгляд.

Фаттум нахмурилась.

— Нет.

— А что же?

Она выдернула из занавески иголку, взяла катушку черных ниток.

Она была зла на себя за горевшие щеки.

— Носки ему надо заштопать!

И пулей вылетела за дверь.

Старая Марьям еще не просыпалась.