— Не могу раскрыть профессиональный секрет, не спрашивайте. Кое-что мне все же у вас непонятно, и, собственно, потому я здесь, чтобы докопаться, так сказать, до истины. Надеюсь, вы сможете дать мне кое-какие разъяснения.

— Но, помилуйте, какие я могу дать вам разъяснения, если вы читали больше меня? Я ведь не могу похвастаться, да и никто на этом пляже, хотя здесь собралась литературная публика, не осмелится утверждать, что прочел произведения всех писателей!

— …Вы сможете мне помочь, — настойчиво сказал Иностранный Писатель, когда мы с ним в очередной раз переместились с лежаками в тень. — Кое-что объяснить…

Он начал перечислять прочитанные им произведения в хронологическом порядке. Среди прочих он назвал «Житие святого человека божия Алексия», «Повесть об Акире премудром», «Поучение Владимира Мономаха», «Повести временных лет», «Слово о полку Игореве», «Задонщину», «Домострой», «Прение живота и смерти»… Иностранный Писатель говорил без запинки, словно читал хрестоматию по древнерусской литературе. Упомянул он и самые начала непереводных произведений на Руси: «Сочинения протопопа Аввакума», «Вирши Симеона Полоцкого и Кариона Истомина», «Эпитафию Сильвестра Медведева на смерть Симеона Полоцкого» и другие. Потом заговорил о русских классиках восемнадцатого, девятнадцатого и начала двадцатого века. Иногда, в ходе перечисления, попадались малознакомые имена, вроде авторов старинных песен: Ивана Макарова, Дмитрия Давыдова, Леонида Радина, Екатерины Студенской, Алексея Мерзлякова, Евгения Гребенки, а то и вовсе неизвестные фамилии. Причем последние, как ни странно, относились все больше к современным литераторам, на которых у меня не хватало времени.

«Ну и иностранец, — с завистью подумал я, — не голова, а лазерный диск компьютера!»

Гость наконец смолк, вглядываясь в синие, с солнечными бликами, волны моря.

— Странные вещи пишут у вас в книгах, — задумчиво произнес он вдруг. — Одно произведение я тщательно проверил, и оказалось, что оно не соответствует подлинным историческим фактам.

Я насторожился.

— Вот, например, князь Андрей Болконский, а также семья Ростовых и другие персонажи в произведении графа Льва Толстого «Война и мир», — продолжал Иностранный Писатель, — ведь таких реальных личностей не существовало… Это подтверждается всем произведенным мною анализом романа. Я просмотрел все бумаги графа, побывал в его доме в Ясной Поляне. Пришлось проверить даже по регистрационным записям Москвы, а также по родословным книгам дворянства. Нигде нет ни строчки! Никаких упоминаний об этих аристократах… То же самое, к слову, я обнаружил в сочинениях сэра Вальтера Скотта. Интересно, но с фактами не совпадает! Я посетил музей в Абботсфорде, в Шотландии, где нынешняя хранительница наследия писателя, его праправнучка по имени Патришиа любезно предоставила мне возможность читать бумаги сэра Вальтера.

— Разумеется, их не было, — спокойно согласился я.

Мой собеседник резко приподнялся на своем лежаке.

— Ага! Вы признали это! — выпалил он.

Я никак не мог взять в толк, что его так взволновало.

— Вы только что признали, что некоторых персонажей «Войны и мира», как и большинства героев сэра Вальтера Скотта, как реальных личностей, никогда не существовало.

— Да, конечно. Но что вас так удивляет?

— Меня удивляет то, что у вас пишут о вымышленных личностях. Вам самим это не кажется странным?

— Нет, не кажется, — ответил я. — Ведь речь идет о литературе художественной, где такая вольность считается нормой.