Городская жизнь между тем шла своим чередом. Над едва угадываемыми ныне магистралями проносились рейсовые аквабасы; стараясь избегать туристских маршрутов, пересекали затопленную часть Питера грузовые боты; парусные и моторные катамараны и тримараны скользили между погрузившимися в воду по пояс домами, в большей части которых располагались фешенебельные магазины, салоны, кафе, рестораны, дома терпимости, студии и арт-клубы. Высокопоставленные чиновники спешили по своим делам на глиссерах и блистающих никелем и хромом катерах; люди менее зажиточные и таксисты бороздили воды Финского залива на пластиковых лодках с цельнолитыми корпусами; молодежь гоняла на слиперах, подобно бабочкам порхала на виндсерфингах; а неимущий люд появлялся в акватории преимущественно на весельных развалюхах или допотопных моторках с вечно чихающими и кашляющими двигателями. Делать здесь, впрочем, бедноте было нечего: затопленная часть города являлась вотчиной людей богатых и очень богатых, остальное население работало и проживало на периферии, в районах: Лигово — Дачное — Пулково — Шушары; Щемиловка — Веселый поселок — Оккервиль — Ржевка — Пороховые — Ручьи — Мурино; Гражданка — Парнас — Шувалово — Озерки — Озеро Долгое — Каменка — Парголово.

Мысленно выстроив полумесяцем окружавшие старый город районы, Радов попытался вызвать в памяти характеризующие их места и постройки, но, кроме рек Охты и Оккервиль, северной обоймы озер и затопленных карьеров, в голову ничего не шло. Окраины неуклонно ветшали, и лишь буферные зоны, отделявшие их от центра, продолжали жить более или менее полноценной жизнью, обслуживая стекавшихся со всего мира туристов, слетавшихся сюда, словно стервятники на мертвечину.

Настроение у Юрия Афанасьевича после посещения Укрывища заметно испортилось, и даже мысль о скорой встрече с Ольгой не доставляла удовольствия, а. напротив, как это часто случалось в последнее время, вызвала волну глухого раздражения.

Они познакомились весной прошлого года в доме старшего инструктора Москвина. Иван Алексеевич пригласил на свое сорокалетие человек тридцать — тридцать пять, в основном сослуживцев с женами или любовницами — каждой твари по паре. А поскольку Юрий Афанасьевич явился один, супруга Ивана Алексеевича поручила его заботам Ольгу Викторовну — вдову Стаса Конягина, погибшего года полтора назад во время очередной зачистки Нижнего Порта. Стаса Радов почти не знал, вдову его видел впервые, и поначалу она ему не слишком понравилась. Широкое скуластое лицо, густые брови, из-под тяжелых век равнодушно и едва ли не презрительно взирают на мир черные, с поволокой, глаза. Полные, смугло-красные, словно потрескавшиеся на морозе губы без следа помады — косметикой она почему-то пренебрегала. И совершенно напрасно.

Единственно хорошее, что нашел он в ее внешности, были волосы — пышные, длинные, золотисто-ржавые. О фигуре Конягиной судить было трудно из-за широкого мешковатого платья, красно-коричневого с золотой искрой. Низкий голос был глуховат и начисто лишен оттенков, да и говорила Ольга Викторовна мало, явно предпочитая светской беседе еду и питье.

Усаженный по правую руку от вдовы, Юрий Афанасьевич тоже помалкивал, исправно подкладывал ей в тарелку салаты и закуски, наливал в рюмку бренди, в высокий бокал — тоник и радовался тому, что его не заставили опекать молоденькую и страшно болтливую дочку Москвиных. Произнеся положенное количество тостов, изрядно выпив и закусив, гости начали разбредаться по дому хлебосольного хозяина. Кто-то уселся в кресло перед стереовизором; кто-то, вооружившись кием, принялся гонять шары по зеленому сукну, а чуть задержавшийся за столом Радов, без интереса слушавший спор коллег по поводу правомерности выхода Иркутской автономии из состава Восточно-Сибирской Федерации, уже собрался было перебраться в курительную, где заметил стопку свежих журналов и куда, на кофе с ромом, рано или поздно соберутся все гости мужеского полу, когда супруга Ивана Алексеевича, тронув его за плечо, не то попросила, не то приказала пригласить ее на танец.