Присоединившись к трем парам, медленно кружащим в полутемной комнате под сладостно-томные мелодии Марио Галарико, они станцевали, как умели, жутко длинный танец, причем Москвина, похоже, не очень умела и еще меньше хотела танцевать, чем Юрий Афанасьевич был несколько озадачен и даже уязвлен. Недоумение разрешилось в тот самый момент, когда танец кончился и партнерша его несвойственным ей просительным голосом сказала, что «вон там, в глубоком кресле, тоскует одинокая дама. И ежели кто-нибудь возьмет на себя труд пригласить ее, то совершит тем самым богоугодное дело и снимет с души хозяйки дома тяжеленный камень». «Угу! — мысленно поморщился Радов. — Заговор». В принципе он ничего не имел против подобного сводничества, если бы Конягина была хоть немного в его вкусе, но — роман со снулой рыбой? Избави бог! Объяснять это Москвиной он, естественно, не стал. От одного танца его не убудет, а потом никто не помешает ему расшаркаться перед Ольгой Викторовной и ретироваться в курительную, под защиту хозяина дома, который не даст в обиду своего гостя и сослуживца.

«Снулая рыба» благосклонно согласилась подарить ему один танец. Они выпили — дабы поддержать угасающие силы — по предложенному им Москвиной бокалу бренди, и Юрий Афанасьевич, помнится еще, содрогнулся: бренди бокалами — это уже явный перебор.

А дальше произошло нечто неожиданное. Стены комнаты качнулись, желтый огонь свечей приобрел красноватый оттенок, а «снулая рыба», оказавшаяся одного с ним роста, прильнула к нему жарким тугим телом, словно хотела вобрать в себя целиком. Памятуя, что где-то рядом находятся еще три пары и собрались они здесь, чтобы плясать, а не заниматься любовью, Радов «повел» свою партнершу в танце, и та послушно последовала за ним, ухитряясь в то же время тереться о него высокой круглой грудью, горячо и призывно дышать ему в шею, оглаживать плечи сильными пальцами. Переборов охватившее его изумление и оторопь, Юрий Афанасьевич сообразил, что вдова подсыпала в его бокал легкий наркотик, так называемый «цвет любим». Открытие это одновременно польстило и позабавило шаркмена, приученного справляться с малыми дозами отравляющих веществ. Конягиной, впрочем, неоткуда было знать, что он шаркмен, да и само слово это ничего ей, скорее всего, не говорило, поскольку Морской корпус уже много лет назад отказался от их подготовки — слишком дорого обходилось обучение и слишком велик был отсев.

Танец продолжался, и, подыгрывая Конягиной, Радов протиснул колено между ее ног. Вдова задышала чаще, бесстыдно сжимая бедрами его ногу. В какой-то момент Юрию Афанасьевичу стало противно, что эта тридцатилетняя, хорошо обеспеченная женщина ведет себя, как продажная девка, но потом он решил не мудрствовать лукаво и, когда музыка смолкла, потащил свою партнершу из гостиной в коридор, затем на второй этаж, где, толкнув первую попавшуюся дверь, они очутились в кабинете Ивана Алексеевича. Ольга, теперь уже никакая не Конягина и не Викторовна, трезвея на глазах, попыталась оттолкнуть Радова, но тот нашел губами ее рот, притиснул любительницу пошутить к столу и принялся целовать, обеими руками тиская сочные полушария грудей. Вздохи, стоны и всхлипы, испускаемые веселой вдовой, подзадорили его и, улучив минуту, он задрал длинное просторное платье ее и занялся тем, что по науке называется глубоким петтингом.

В голубых весенних сумерках разрумянившееся, с закушенной нижней губой, лицо Ольги показалось ему привлекательным и желанным, вцепившиеся в него крупные руки с ухоженными ногтями были красиво вылепленными и сильными — дохлячек Радов терпеть не мог. Зрелые груди с темными кляксами набухших сосков, курчавый треугольник влажных волос у основания ног, с готовностью раздвинувшихся навстречу его ласкам, не согласовывались со сложившимся у Юрия Афанасьевича образом «снулой рыбы», и он постарался, чтобы оказавшаяся в его руках женщина надолго запомнила эту встречу.