Она успела сменить кремовое платье на бархатный халат светло-шоколадного цвета, оставив прежним пояс, стягивавший ее талию — не осиную, но в общем то, что надо, решил Радов. Улыбнувшись при виде наполненных фужеров поощрительно, хотя и несколько вымученно, она хрипло произнесла: «За встречу. За то, чтобы знакомство наше не было кратким». И пока Юрий Афанасьевич принюхивался к бренди, катал напиток на языке, дабы прочувствовать букет, залпом осушила фужер. Пошарив в кармане халата, вытащила сигареты и. закурив, бросила их на столик, вместе с зажигалкой.

— Пейте, не бойтесь. Вы же сами открывали бутылку, — подбодрила она Радова, который и в мыслях не держал, что Конягина надумает повторить не слишком удачную шутку. Подождав, пока он мелкими глотками выпьет треть фужера, Ольга глубоко затянулась и, словно бросаясь головой в омут, выпалила:

— Не моя вина, что все началось так коряво. Это Москвина угостила нас «цветом любви». Она полагала, что окажет мне этим услугу. Я не знала…

«Признание это ставит все на свои места, но стоило ли ради него искать со мной встречи и везти сюда через весь город?» Юрий Афанасьевич вздохнул, почувствовав вдруг смертельную скуку и ощутив себя до омерзения старым, мудрым и усталым.

Подправленный и подчищенный, с учетом обстоятельств, заговор имел место быть, и теперь от него ожидали какой-нибудь нейтральной фразы, пристойного, но не слишком длительного ухаживания с цветами, вином, шоколадом и более или менее целомудренным флиртом. Потом за сценой зазвонят свадебные колокола, и счастливые зрители и устроители заговора, донельзя довольные собой, чинно разойдутся по домам.

Ольга докурила сигарету и сунула окурок в изящную бездымную пепельницу. Молчание становилось глупым и оскорбительным для обоих, но женщина, уставившаяся невидящим взглядом на фужер в радовской руке, не собиралась нарушать его. Она сделал свой ход, слово за ним.

— Пью за нашу первую встречу. В отличие от вас, начало мне показалось многообещающим. Жаль, продолжение оказалось не столь бурным и интересным. — Юрий Афанасьевич допил бренди, полагая, что настало время откланяться и покинуть этот гостеприимный дом, передав нижайший поклон госпоже Москвиной. Поставив фужер на стол, он уже приготовился изречь только что изготовленную фразу — и глазам своим не поверил. Ольга с быстротой фокусника успела избавиться от бархатного халата и стояла перед ним совершенно голая, если не считать все того же тесно охватывающего шею ожерелья из металлических прямоугольников.

— Каким будет продолжение, зависит от нас самих, — опровергая все домыслы Радова, промолвила она и опустила глаза в ожидании приговора.

Ольга была жаркой, как выхлоп дюз; дерзкой, как смертник; бесстыжей, как подкурившаяся потаскуха; независимой, как кошка, гулявшая сама по себе. Она подходила Радову, а он ей. В тот же вечер он довел ее до истерики, а она вылизала его, как сука новорожденного щенка, и показала пару фокусов, от которых опытный, многое повидавший на своем веку мужик долго не мог вернуть в нужное положение отклячившуюся до пола челюсть.

Н-да!.. — громко вздохнул Юрий Афанасьевич, подумав, что за истекший год их с Ольгой отношения изменились не в лучшую сторону, а хмурый возница, приняв его хмыканье на свой счет, сообщил:

— Еще пять минут, и будем на пересечении Большого и Косой линии.