И что самое паршивое — я отчётливо видел следы воздействия антибиотиков, которые назначил вчера. Они не боролись с «мутью». Они, наоборот, подкармливали её. Тёмный туман в его лёгких становился плотнее и агрессивнее.

Что-то не так. Антибиотики должны были сработать.

Значит, нужно копать глубже. Я должен спасти этого пациента. А иначе вместе с ним умру и сам.

У кровати, сжимая в руках скомканный платок, сидела женщина лет тридцати пяти. Анна Синявина, его жена — я помнил её по документам. Глаза красные от слёз и бессонной ночи, но спина идеально прямая. Она держалась из последних сил, как солдат в последнем бою.

— Доктор? — её голос дрогнул. — Что с моим мужем?

— Скоро мы это выясним, — ответил я, доставая из кармана халата свой рабочий планшет.

Экран загрузился, показывая список исследований. Общий анализ крови, биохимия, посевы… Всё то же самое, что и вчера, только показатели стали хуже. Стоп. Что это?

В самом низу списка, добавленный кем-то другим, был новый пункт, которого вчера точно не было. «Анализ архивной пыли на содержание спор редких патогенных грибов».

Я моргнул. Перечитал ещё раз. Нет, не показалось.

Кто, чёрт возьми, назначил этот анализ? Я — точно нет. Сомов? Но зачем ему это? И откуда он мог знать? Кто вообще ходил в архив, чтобы взять пробу? Вопросов было больше, чем ответов.

Я открыл результаты анализов. И все встало на свои места.

Глава 17

Я смотрел на экран планшета. Результат анализа архивной пыли был открыт на нём.

Чисто. Абсолютно чисто. Никаких патогенных грибов, никаких аномальных спор, ничего, что могло бы объяснить критическое состояние Синявина.

Моя красивая теория не подтвердилась. В медицине это нормальная практика. Здесь часто бывает, что для нахождения верного ответа нужно отработать не одну версию.

Кто-то достаточно умён, чтобы назначить правильный, нетривиальный анализ, но сам анализ ничего не дал. Загадка становилась только интереснее.

Это означало одно: мы ищем не там. Это не грибок, а что-то другое.

Я вернулся к показаниям приборов, просматривая динамику температурной кривой за последние трое суток. И тут я заметил то, на что не обратил внимания раньше.

Цикличность.

Пики лихорадки приходились не на случайное время. Они повторялись. Каждый день, примерно в одно и то же время: резкий скачок поздно ночью и ещё один — рано утром.

Это была не хаотичная борьба с инфекцией. Это была системная, предсказуемая реакция. Реакция на что?

— Анна Михайловна, — я подошёл к ней. Она дремала в кресле у кровати мужа, уронив голову на грудь. — Простите, что беспокою. Мне нужно задать пару вопросов. Очень важных. Ваш муж встаёт рано?

— Да, — она вздрогнула и подняла на меня усталые, красные глаза. — Всегда. В шесть утра, как по часам. Даже в выходные. Говорит, привычка с детства.

— А вечером? После работы? Есть какие-то постоянные дела, ритуалы?

— Ну… — она замялась, её щёки слегка покраснели. — Он обычно возвращается к семи, мы ужинаем и ложимся спать.

Я терпеливо ждал. В медицине, как и в некромантии, иногда самое важное скрывается в неловких паузах.

— Иногда смотрим телевизор, — наконец добавила она, избегая моего взгляда. — Муж берёт себе бутылочку пива. Иногда две. Ну, может, три максимум. Говорит, это его отдушина после пыльных архивов.

Пиво.

Каждый вечер.

Регулярность, которая идеально совпадает с цикличностью симптомов. Пик лихорадки и интоксикации приходится как раз на ночь и раннее утро — через четыре-восемь часов после… употребления.