— Марина Вячеславовна, я назначу вам несколько исследований, — сказал я, закрывая планшет. — Биохимию крови с расширенным профилем — нужно проверить ваш метаболизм. УЗИ сердца, но не простое, а с допплерографией — посмотрим, как работают клапаны и кровоток. И УЗИ органов брюшной полости, с особым вниманием к надпочечникам.

— Надпочечники? — удивилась она. — Но при чём здесь они? Мне же проверяли сердце.

— Иногда эти маленькие железы над почками начинают вырабатывать слишком много гормонов стресса — адреналина и норадреналина, — я дал ей логичное и понятное объяснение, чтобы завоевать её доверие. — И это может вызывать приступы, очень похожие на сердечные. Мы просто должны исключить эту возможность. И ещё — суточный мониторинг ЭКГ. Медсестра повесит вам маленький прибор — холтер, и вы будете с ним ходить сутки, чтобы мы могли записать ваше сердцебиение именно в момент приступа.

— Вы знаете, доктор, я ведь в нашем районе приют содержу, — вдруг сказала она, словно извиняясь. — Для беспризорников. Тридцать два ребёнка сейчас. Маленькие, брошенные… Вот я и думаю постоянно — что с ними будет, если со мной что-то случится?

Вот оно. Тревога не за себя, а за других. Классический альтруизм, доведённый до самоистязания.

— Сколько часов в день вы проводите в этом приюте? — спросил я.

— Да почти все, — она махнула рукой. — С утра и до поздней ночи. Дети же, им внимание нужно, забота, любовь…

— А отдыхаете вы когда?

— Какой там отдых, доктор. Разве что по воскресеньям пару часов удаётся выкроить, чтобы съездить в церковь.

И тут все кусочки пазла сложились. Постоянный стресс.

Огромная ответственность за тридцать две детские души. Практически полное отсутствие отдыха. Эмоциональное выгорание, дошедшее до предела.

Её тело не было больным. Её тело кричало о помощи, потому что её образ жизни убивал её медленно, но верно похлеще любой болезни.

Я продолжал делать назначения, слушая её рассказ о приюте, о детях, о том, как она на свои деньги содержит всё это огромное и беспокойное хозяйство. Картина становилась кристально ясной.

Искал пожар в её организме, а нужно было искать поджигателя. И похоже, этим поджигателем была она сама, её собственное чувство долга и гиперответственность.

Это не тот случай, который лечат скальпелем. Это тот случай, который лечат… словом. И, возможно, небольшой, успокаивающей дозой магии, чтобы привести в порядок её взбунтовавшуюся нервную систему.

Но нужно было дождаться результатов обследований, чтобы подтвердить свою гипотезу.

Я вышел от Воронцовой, оставив ей стопку направлений на анализы и пищу для размышлений. Теперь нужно было перехватить Варвару, пока она не ушла на обход и не скрылась в лабиринте больничных коридоров.

Но в коридоре меня поджидал сюрприз. Костя-подхалим.

Он не просто «топтался». Он нервно переминался с ноги на ногу у стены, теребя в руках историю болезни, и явно собирался с духом, как солдат перед самоубийственной атакой.

Увидев меня, он выпрямился как по команде и сделал неуверенный шаг навстречу.

— Святослав… Игоревич… — он почти заикался. — Можно вас на одну минуту?

— Говори, Константин, — я остановился. — У меня мало времени.

Он сглотнул, а потом выпалил на одном дыхании, словно боялся, что если остановится, то уже не сможет продолжить:

— Я тот анализ назначил! Ну, архивной пыли! На грибок! Вашему пациенту, Синявину! Это я!

Так вот кто мой таинственный «помощник». Не гениальный соперник, не тайный игрок, плетущий интриги за моей спиной, а этот… перепуганный подхалим.