— Не понимаете? — он слегка повысил голос. — Пациентка Воронцова сегодня утром устроила настоящий скандал. Она требовала, я цитирую: «Немедленно перевести меня под личное наблюдение доктора Пирогова, потому что все остальные в этой клинике — некомпетентные мясники!»

— Ну что, мне теперь специально плохо работать, чтобы не вызывать у пациентов симпатию? — я развёл руками. — Если люди видят результат и хотят продолжить лечение у конкретного врача — разве это не лучшая реклама для вашего отделения? — я нанёс ответный удар, переходя от обороны к нападению. — Лучше уж так, чем как некоторые ваши врачи. Лечить паховую грыжу мазью от ревматизма и называть это «новаторской методикой».

Сомов был явно задет. Он смутился, но быстро взял себя в руки.

— Это была временная погрешность в диагностике! Егор просто… переволновался.

— Погрешность? — я усмехнулся. — Пётр Александрович, он спутал пах со спиной. Это не погрешность. Это топографический кретинизм.

Сомов устало потёр переносицу.

— Ладно, Пирогов, вы победили. Дело в том, что Воронцова наскандалила так, что это уже дошло до главврача. Морозов лично распорядился перевести её в наше отделение. Под ваше личное попечение.

Морозов сам отдал мне в руки ценный источник Живы. Либо он не понимает, что делает, либо это часть какой-то более хитрой игры. Скорее второе.

— Вы справитесь? — Сомов поднял на меня усталые глаза. — Она сложный пациент. Не в медицинском, а в человеческом плане.

— Разумеется, Пётр Александрович. Спасибо за доверие.

— Это не доверие, Пирогов, — проворчал он. — Это головная боль, которую вы же мне и создали. А теперь идите и разбирайтесь с ней. И постарайтесь больше не создавать прецедентов, из-за которых мне приходится оправдываться перед Морозовым. Это может быть чревато вашим увольнением.

Выходя из ординаторской, я позволил себе лёгкую улыбку. Живы много не бывает. В сосуде тридцать три процента. Надо набирать обороты.

Но сначала — Синявин. Его загадка интриговала меня куда больше, чем капризы старой аристократки. Воронцова подождёт.

Я шёл к его палате уверенный в своей гипотезе. План был прост: подтвердить её, назначить правильное лечение, получить свою порцию Живы. Но как только я открыл дверь, вся моя радость испарилась.

Палата превратилась в филиал реанимации. Пациент лежал в центре сложной паутины из прозрачных трубок и разноцветных проводов.

Кислородная маска с глухим шипением закрывала половину его лица, мониторы над кроватью отображали хаотично пляшущие графики, а капельницы создавали целый лес из металлических штативов вокруг кровати.

Атмосфера в палате была тяжёлой, почти осязаемой.

Монотонный, тревожный писк мониторов создавал саундтрек к поражению. А в воздухе смешался резкий запах лекарств и чего-то ещё — того неуловимого, сладковатого аромата.

Дежурная медсестра, молодая девушка с уставшим, бледным лицом, вскочила при моём появлении.

— Доктор Пирогов, вы пришли! — в её голосе было искреннее облегчение. — У нас ночью было резкое ухудшение. Сатурация — насыщение крови кислородом — упала до семидесяти, пришлось подключать его на максимальный поток.

— Антибиотики? — спросил я, подходя к кровати и глядя на пациента.

— Даём по вашей схеме, внутривенно, — она покачала головой. — Но… словно воду льём. Реакция нулевая. Температура не падает, хрипы в лёгких только усиливаются.

Я активировал своё некро-зрение, фокусируясь на потоках Живы в теле пациента. То, что я увидел, заставило меня мысленно выругаться.

Аура Синявина едва теплилась, как догорающий фитиль свечи на сильном ветру. Но хуже всего выглядели его лёгкие.