Александр Борисович Морозов, главврач и фактический правитель этой медицинской империи, медленно, с ленцой сытого хищника, откинулся в своём огромном кресле из чёрной кожи. Кресло не скрипнуло. Оно издало дорогой, приглушённый вздох. Морозов сцепил тонкие, аристократические пальцы в замок и поверх них изучал своего подчинённого.

— Феохромоцитома? — его голос был спокойным, почти бархатным, но от этого не менее опасным. — Интересно. Очень интересно. И вы говорите, он диагностировал это по годичным анализам? Во время острого гипертонического криза?

— Именно так, Александр Борисович, — подтвердил Сомов, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более уверенно. — Я всё проверил лично. Диагноз безупречен. Я принял решение взять его к себе в отделение по совместительству. Такой талант нельзя закапывать в морге.

Морозов улыбнулся. Улыбка была холодной, как скальпель хирурга.

— Принял решение? — повторил он, смакуя каждое слово, словно пробовал на вкус дорогое, но слегка горчащее вино. — Какая похвальная самостоятельность, Пётр Александрович. Почти… самоуверенность.

Сомов почувствовал, как воротник рубашки внезапно стал тесным.

— Я действовал исключительно в интересах клиники, Александр Борисович. Талант…

— Талант, талант… — Морозов прервал его лёгким, усталым вздохом. — Таланты приходят и уходят. А порядок и дисциплина — это то, на чём держится «Белый Покров». Или вы считаете иначе? Я лично распределил Пирогова в патологоанатомическое отделение. Это было административное решение, основанное на ряде факторов. А вы его отменяете.

— Я не отменял, а предложил компромисс, — попытался возразить Сомов.

— Вы полагали, — Морозов плавно встал, обошёл свой массивный стол и подошёл к окну. Он стоял спиной к Сомову, глядя на утреннюю Москву. — Знаете, что я полагаю, Пётр Александрович? Я полагаю, что заведующий отделением должен согласовывать подобные кадровые решения с руководством. Особенно когда речь идёт о столь неоднозначном сотруднике.

Сомов напрягся.

— Александр Борисович, я не думал…

— Вот именно — не думали, — Морозов всё так же стоял у окна. — Но я не мелочный человек. Пусть работает. На ваших условиях.

Сомов едва заметно расслабил плечи. Кажется, буря миновала.

Рано.

— Однако, — Морозов резко повернулся, и его взгляд был жёстким и холодным, как лёд. — Раз вы так самостоятельно принимаете решения, вы и отвечать за них будете. Полностью.

— Что вы имеете в виду?

— О, это просто, — главврач с той же плавной грацией вернулся за свой стол. — Любая ошибка Пирогова — ваша ошибка. Любая жалоба на него от пациента или персонала — жалоба на вас. Врачебная ошибка? Вычет из премии всего вашего отделения. Конфликт с пациентом? Выговор вам лично. Грубое нарушение протокола? Дисциплинарное взыскание с занесением в личное дело. Ваше дело.

Сомов почувствовал, как попался. Морозов не стал запрещать, нет. Это было бы слишком просто и прямолинейно. Он превратил инициативу Сомова в поводок, который теперь был на его собственной шее.

— Но это же… это беспрецедентно!

— Несправедливо? — Морозов изобразил на лице искреннее сочувствие. — Но вы же сами сказали — такой талант! Талантливые люди не делают ошибок, верно? Вы же верите в своего протеже?

Сомов молчал, понимая, что загнан в угол. Любое возражение будет означать, что он сам не уверен в человеке, за которого только что так рьяно вступался.

— И ещё, — добавил Морозов, не спеша доставая из дорогого кожаного бювара несколько бланков.