Нет ничего лучше для преодоления плотских желаний, чем посмотреть на то, что вы так любите, представив себе, как оно будет выглядеть после смерти. Тогда кристально-чистые глаза, поражающие в самое сердце, застынут и подернутся пеленой. Алые щеки, которые вы покрывали страстными поцелуями, впадут, и в них поселятся черви. Рука, которую вы так часто пожимали, распадется на косточки. На упругой груди, приводившей вас в восторг, будут сидеть жабы, пауки и тараканы. Все тело вашей любовницы, которое вы с наслаждением лапали, будет вонять и гнить в земле. Nihil sic ad tdomanum desiderium appetituum carnavalium valet  — ничто не обладает большей силой, чем это живое представление, чтобы приглушить притягательность плоти.

В толпе раздались крики.

— Я мерзкий грешник! — Богато одетый купец схватился руками за голову.

— Прости мне, Боже, мою мстительность! — закричал другой. Юная девушка с бледным лицом завизжала высоким голосом:

— Господи, отними у меня все плотское!

Проповедник продолжил свою речь:

— О вы, мерзкие грешники! Не единожды справедливый Господь, опечаленный грузом прогнившего мира, бросал огонь с небес, чтобы сжечь грешников, не желавших покаяться. In cinere et cilicio  — в пепле и рубище. А если вы не желаете обуздать свое высокомерие, строя под прикрытием христианской веры собор, который выше и роскошнее всех существующих, Господь Бог послал своих ангелов, чтобы остановить строительство и…

Он не успел закончить предложение, как в южной части поперечного нефа, возле свода с ангелами, раздался загадочный шорох, шипящий звук, как будто резная колонна лопалась изнутри.

Испуганный проповедник замолчал. И, как по команде, головы слушателей повернулись в том же направлении. Все как завороженные смотрели на ангела во втором ряду, который играл на трубе, возвещая о Страшном суде. Словно подталкиваемый невидимой рукой, он наклонился вперед, на мгновение застыл, словно защищаясь от падения, и упал, после того как обрушился пьедестал, державший его более двух сотен лет, и развалился на множество кусков. Труба, рука, державшая ее, нимб и крыло были разбросаны по полу на большом расстоянии друг от друга, как руки и ноги проклятых в день Страшного суда.

Когда люди, находившиеся в соборе, поняли, что только что произошло у них на глазах, они с криками бросились наутек.

— В соборе разбойничает дьявол! — кричал кто-то. — Бойтесь нечистого!

Силач, столкнувший человека в капюшоне с кафедры, схватил труп за обе ноги и потащил его к выходу, оставляя за собой грязный кровавый след.

На улице, немного в стороне, сидел в своем инвалидном кресле Верингер Ботт.

— Это все проделки мастера Ульриха! — прокричал он декану соборного капитула. — Куда он вообще запропастился?

Хюгельманн фон Финстинген подошел к калеке:

— Мне кажется, вы недолюбливаете мастера Ульриха?

— Вы совершенно правы, господин. Он большой зазнайка и делает вид, что это он изобрел архитектуру. — Верингер с удивлением увидел, как силач вытащил из собора труп. — Что все это значит? — поинтересовался он у Хюгельманна.

— Банда людей в капюшонах сегодня ночью пыталась разрушить собор. Один из них отстал. Рассерженные жители убили его.

— Это он? — Верингер сделал короткое движение головой.

Хюгельманн кивнул.

— Дайте я угадаю. Это был Ульрих фон Энзинген?

— Чушь. Мастер Верингер, я вполне понимаю вашу горечь, до определенной степени, но нельзя же во всех грехах обвинять Ульриха фон Энзингена. Неужели же вы всерьез думаете, что мастеру Ульриху есть какой-то смысл рушить собор?

— А кто же тогда? — спросил Верингер, глядя на труп, лежащий перед порталом.