— Бывший монах, — ответил Хюгельманн, — и это заставляет меня призадуматься. Но это всего лишь один из той шайки, которая бесчинствовала сегодня ночью. У него клеймо на предплечье, в виде перечеркнутого креста.

— Раскройте мне значение этого клейма!

— Я не имею права.

— Но почему?

— Это относится к семи тайнам римской церкви, которые нельзя раскрывать никому, кто не посвящен в высшие таинства.

— Позвольте, я угадаю, магистр Хюгельманн. Перечеркнутый крест означает не что иное, как то, что заклейменный предал свою веру или нарушил свой обет, то есть он отступник или отлученный от Церкви монах.

— Мастер Верингер! — удивленно воскликнул декан собора. — Откуда вам известно значение знака?

Верингер попытался улыбнуться, но улыбка у него вышла жалкой.

— Я, конечно, калека, что касается моих неподвижных, парализованных конечностей, но мой ум по-прежнему функционирует совершенно нормально. Архитекторы соборов тоже работают с символами. Кстати, мы выжигаем свои знаки и символы не на голой коже. Мы высекаем их уверенной рукой на камне. Это благороднее и, кроме того, сохраняется дольше, — говоря это, Верингер неуверенно смотрел на декана собора.

Тут Хюгельманн фон Финстинген словно замкнулся в себе и раздраженно ответил:

— Какая вам разница?

Толпа, бежавшая из собора, становилась все больше и больше. Одетый в лохмотья слуга привел откуда-то упрямого осла, связал ноги убитого веревкой и повесил труп на животное. Потом хлестнул осла. И в сопровождении танцующих в экстазе, визжащих, громко причитающих людей поволок убитого человека в капюшоне по направлению к мосту Мучеников.

Мужчины и женщины, и даже дети, не знавшие, в чем дело, выкрикивали проклятия. Думая, что поймали самого черта, они плевали и мочились на труп, с которого постепенно сползала одежда. Собаки рычали и выли, вгрызаясь в волочившиеся по земле руки убитого. Неистовствующая процессия праздновала смерть Люцифера, как торжественную мессу в соборе. В переулках, по которым прошла чернь со своей жертвой, люди высовывались из окон, чтобы хоть глазком взглянуть на растерзанного черта. Испуганные женщины заходились смехом или выливали ночные горшки, когда процессия проходила у них под окнами.

Добравшись до моста Мучеников, слуга развязал человеку в капюшоне или, точнее, тому, что от него осталось, ноги, поднял труп за обе руки и под вопли толпы швырнул через перила в Иль.

— Проваливай в ад, капюшонник! — крикнул полный, стриженный налысо человек, гротескные жесты которого напоминали движения искусственного человека, который обычно выманивал деньги у людей на ярмарках.

— Проваливай в ад, капюшонник! — стократным эхом отозвалась толпа.

И еще несколько часов этот страшный крик слышался в переулках Страсбурга. Люди словно посходили с ума.

Афра почти ничего этого не видела. У нее было достаточно проблем: нужно было разобраться с событиями прошедшей ночи. Пока она пыталась навести порядок в хаосе строительного барака, пока разбирала планы и расчеты и расставляла по местам вещи, разбросанные по полу, двери внезапно раскрылись.

Вообще-то Афра ожидала Ульриха и объяснений его долгого отсутствия, но, обернувшись, увидела ухмыляющееся лицо мастера Верингера, инвалидное кресло которого вкатил слуга.

— Где он? — не здороваясь, грубо спросил калека.

— Если вы имеете в виду мастера Ульриха, — холодно ответила Афра, — то его здесь нет.

— Это я вижу. Я спрашиваю, где он.

— Я не знаю. И даже если бы я знала, я не чувствую себя обязанной отчитываться перед вами.

Верингер Ботт смягчил тон.

— Простите грубость моих слов. Но события прошедшей ночи не способствовали тому, чтобы оставаться спокойным.